Герман Матвеев - Семнадцатилетние

Девушки поднялись и снова аплодировали, а на его лице появилась знакомая застенчивая и несколько виноватая улыбка.

Закрытая одеялом до подбородка, с компрессом на шее, Валя неподвижно лежала в кровати. Дед сидел возле окна и, откинув голову назад, держал перед собой на вытянутых руках газету. Очки у него повисли на самом кончике носа, придавая старику необыкновенный, комично-заносчивый вид. Изредка он бросал взгляд поверх очков на внучку:

— Валя, чайку согреть?

— Нет.

Не расслышав ответа, дед немного подождал и вторично спросил:

— Я говорю, может, чайку горяченького попьешь? Валя сделала плаксивую гримасу и капризно протянула:

— Не хочу я чаю… Ничего я не хочу… Дайте мне спокойно умереть…

Дед утвердительно кивнул головой и снова занялся газетой.

Вот уже пятый день Валя болела ангиной. Сегодня температура нормальная и чувствует Валя себя лучше, но мучают сильные боли в суставах. Болезненные приступы, или, как их назвал врач, «атаки», следуют одна за другой и доводят девушку до отчаяния. Хочется плакать, кричать от этой назойливой острой боли, но Валя стойко терпит, и даже крупные слезы, выступающие помимо ее воли, скрывает от матери. Она не сомневается, что это — конец. В детстве Валя часто болела ангиной и вот — осложнение. Валя знает, что никакие лекарства ей уже не помогут и за ревматизмом последует порок сердца. Она обречена. Все это она недавно и совершенно случайно прочитала в справочнике для врачей-терапевтов, но почему-то не испугалась. Пускай будет самое худшее. Все равно она теперь никому не нужна.

Из коридора доносились два женских голоса. Один бубнил на низком регистре, а другой — противный, визгливый — иногда поднимался так высоко, что на следующей ноте должен был бы, кажется, оборваться. Это ругались соседки по квартире, и причина ссоры, как всегда, была, наверно, самая пустяковая: оплата счетчика, место на плите, очередь уборки.

«Какие они мелкие, ничтожные, — подумала Валя и со стоном повернулась к стене. — Типичные мещанки».

Время тянулось невыносимо медленно. Сейчас боль утихла, но Валя со страхом ждала новой «атаки».

Зашипели часы и пробили два раза. Скоро вернется с работы мать и опять начнет донимать ее своими заботами. Вспомнив о матери, Валя почувствовала в душе прилив раздражения и, чтобы заглушить его, стала думать о школе. Воображение сразу нарисовало знакомую картину, и она увидела свою старенькую парту, изрезанную когда-то во многих местах именами. Надписи счищали, замазывали, но ямки остались, и сейчас крышка парты рябая. Валя почему-то живо представила себе спину сидящей впереди Клары, и сердце ее больно сжалось.

«Парта моя пустая, и это никого не беспокоит. Все они, наверно, даже довольны, что меня нет в классе. Теперь не нужно оглядываться, прежде чем что-нибудь сказать, не нужно ничего скрывать… У них своя жизнь, свои интересы, свои дела, свои планы, а я — как что-то постороннее, чужое, даже враждебное. Я только мешаю… Как они меня ненавидят! — думала Валя, чувствуя, что по щеке ее ползет горячая слеза. — Неужели я действительно такая скверная?»

Было время, и не так давно, когда Валя с легким сердцем обманывала себя и с наивностью ребенка верила своей собственной лжи. Все, что с ней происходило, она старалась видеть в выгодном для себя свете, понимала по-своему и всегда была убеждена, что нрава она. И самым главным, самым веским доводом в таких рассуждениях было «я». «Я хочу» или «я не хочу». «Мне нравится» или «мне не нравится». И вот результат. Как ни выгораживала себя мысленно Валя, как ни обеляла, какие ни находила для себя оправдания, все это было теперь, как ей казалось, никому не нужно. Никому теперь нет дела до того, что она хочет или что ей нравится… Она одна. Родителей своих Валя не считала. Родители в ее жизни были чем-то обязательным, принудительным, что само собой подразумевалось, и она никогда не ценила их любви и не дорожила ею. Вначале разрыв с коллективом не особенно беспокоил и даже забавлял Валю. Она решила, что это неудачный педагогический прием, придуманный «воспитательной тройкой». На нее хотели воздействовать, ее собирались воспитывать, и поэтому она дала отпор. Ни Кате Ивановой, ни Жене Смирновой, ни тем более Тамаре Кравченко Валя не могла позволить командовать собой. Привыкнув верховодить дома, она желала так же вести себя в школе.

Первый и очень грозный сигнал был на уроке тригонометрии, когда Валя «плавала» у доски. Полное и единодушное безразличие класса обдало ее таким холодом, что она испугалась и поняла, что это не игра, не педагогический прием… Но ненадолго. Она быстро успокоилась и внушила себе, что не стоит обращать внимания на такие пустяки.

Чем дальше, тем очевидней становилось ее одиночество и тем сильней она упорствовала. Обманывая себя, она подкрепляла свое поведение мыслями о гордости, самолюбии, о сильной воле, о принципиальности.

После разговора с Константином Семеновичем на новогоднем балу Валя постаралась честно взглянуть на свои отношения с коллективом. Вспышка Лиды Вершининой и юбилей доконали девушку и растопили остатки фанфаронства. Какими жалкими, ничтожными казались теперь ее гордость, самолюбие, воля, принципиальность! Какими лживыми выглядели все аргументы, за которые она цеплялась до последнего момента, оправдывая свое поведение! Никогда Валя не думала и даже представить себе не могла, как тяжело, как страшно остаться одной. Жизнь потеряла вдруг всякий смысл.

«Зачем жить? — спрашивала она себя. — Зачем учиться, работать, получать пятерки, когда это никого не радует, никому не нужно и никто этим не интересуется? Они складывают свои отметки и выводят среднюю цифру, а мои отметки как какой-то мусор… Пускай у меня пятерки, — им все равно. Могут быть и двойки. Это никого не трогает… А ведь все могло быть иначе…»

Хлопанье дверей, торопливые шаги и взволнованный голос в коридоре прервали ее размышления. Она притворилась спящей.

В комнату вошла мать, и Валя почувствовала на своем лбу прикосновение холодной руки. Затем раздался шепот:

— Ну, как она, папа?

— Обед у меня готов. Разогревать, что ли?

— Я спрашиваю, как она себя чувствует? — несколько громче спросила мать.

— Не знаю. Вроде ничего…

— Ела что-нибудь?

— Нет.

— Жаловалась на горло?

— Не слыхал…

— Тише, разбудишь… пойдем туда.

Шаркая ногами, дед поплелся в коридор. Через приоткрытую дверь Валя слышала их разговор:

— Доктор приезжал?

— Никого не было.

— Я звонила в поликлинику из школы. Значит, позднее приедет. Давно она уснула?

— Да она не спит.

— Как же не спит? Я подходила… Температура, кажется, меньше.