Герман Матвеев - Новый директор

— Простите, как вас зовут?

— Николай Афанасьевич. А вас?

— Константин Семенович. Так вот, Николай Афанасьевич, лучше, если эти вопросы вы разрешите с товарищем Степановым. Вы с ним легко договоритесь. Оба фронтовики.

— Откуда вы знаете?

— Заметно. По манере работать, вопросы решать сразу видна фронтовая школа, — с улыбкой пояснил Константин Семенович. — С расчетом, я думаю, никаких осложнений не будет. Если будет продукция, будут и деньги. В убыток мы торговать не намерены.

— Ясно, ясно! Какой там убыток! Только у меня к вам, Константин Семенович, просьба… — слегка смутился Бычагин. — Взятка своего рода. Да, да! Но ничего не поделаешь, — буду вас просить… Возьмите мою старшую дочь в вашу школу.

— Ах, вот в чем дело! — с облегчением проговорил Константин Семенович. — Ну что ж, на такую взятку я, пожалуй, пойду. В каком она классе?

— Перешла в восьмой. Она, в общем, ничего… Звезд с неба, может, и не хватает, учится больше на троечки, но хозяйственная и не балованная.

— Восьмой класс у нас один, и там, кажется, человек тридцать пять… Но вам мы сделаем исключение. Пришлите документы.

— Ясно! Очень мне понравилась ваша идея насчет фабрики-кухни! За три-то года она же профессию получит…

Дверь чуть отворилась, и в комнатушку заглянула усатая физиономия. Увидев, что Бычагин занят, голова скрылась.

— Я вижу, к вам пришли… Ну, большое вам спасибо, Николай Афанасьевич!

— За что спасибо? За хорошее дело беретесь. Так присылайте вашего завхоза!

Дорога обратно уже не показалась Константину Семеновичу такой путаной, даже коридоры как будто стали светлее. Только когда он, выйдя на главную лестницу, снова увидел высоченные, темного дуба двери со стеклянными надписями и вспомнил зама, всё вокруг опять представилось ему неприютным и мрачным. Ощущение это было, впрочем, недолгим.

Восходящее солнце окрашивало трубы и крыши в золотисто-медный цвет, когда на другое утро Константин Семенович вышел из дома и, по старой привычке, остановился под воротами.

Перегоняя друг друга, по улице торопливо шли рабочие заводов и фабрик. Возле тротуара суетились голуби, подбирая пшено и хлебные крошки.

На трамвайной остановке толчея. Вагоны не могут вместить сразу всех желающих и отходят переполненные до отказа. Многие виснут на подножках, а кто помоложе — устраиваются на «колбасе».

Пропустив два трамвая, Константин Семенович наконец залез в третий. Пассажиры ехали молча. Сидевшие пытались дремать. И только голосистая кондукторша нарушала тишину, без устали выкрикивая:

— Граждане, проходите вперед! Передние потеснитесь. Всем надо на работу. Кто еще не платил за проезд? Граждане, передавайте плату!

На одной из остановок вышло много народу, и в вагоне стало свободно. Константин Семенович продвинулся вперед и вдруг услышал свое имя.

— Константин Семенович! Это вы? — спросила его пожилая, опрятно одетая женщина, сидевшая на «детских» местах.

— Вы не ошиблись. Я действительно Константин Семенович.

— Вы в школу?

— Тоже угадали.

— И я туда же, — с какой-то виноватой улыбкой сообщила женщина. — Вчера вечером узнала о вашем назначении и страшно обрадовалась. Вы меня, конечно, не помните. А я вас запомнила. И доклад ваш на учительской конференции помню, и видела несколько раз… Правда, это было давно, лет пять, шесть тому назад. Я учительница. Фамилия моя Брагина, Агния Сергеевна.

Константин Семенович нахмурил брови. Где-то и совсем недавно он слышал это имя.

— Позвольте, позвольте… Кто-то мне про вас говорил, — пробормотал он.

— А я могу сказать… Аким Захарович.

— Совершенно верно! — вспомнил Константин Семенович, усаживаясь рядом. — Он говорил, что вы последовательница Макаренко и много делаете для пропаганды его методов…

— Ну что вы! В нашей школе Макаренко сидел на задней парте. Применять его можно было в очень маленьких дозах. У нас же нет главного, Константин Семенович, — труда! Но не стоит вспоминать вчерашний день. Я уже знаю, что вы задали перцу нашим художникам за их иждивенческие замашки. Да, да! Мне всё подробно рассказали. Ребята в восторге. Фантазируют, планируют, подсчитывают… Они загорелись. Как видите, и я не утерпела. Еду в школу знакомиться с вами и помочь, если нужно.

— Очень рад! Ну что ж, давайте познакомимся, Агния Сергеевна, — сказал Константин Семенович, протягивая руку учительнице. — Особенно рад тому, что мы единомышленники. Как раз мы говорили вчера с женой… Она советует собрать актив. А я не знаю, какой… Ведь актив бывает разный. Мне кажется, что актив рождается и определяется идеей. Значит, он должен собраться сам. И вы — наглядный тому пример. Правда, список актива у меня есть, и, по всей вероятности, это энергичные, хорошие люди. Ну, а вдруг они окажутся противниками наших идей? Может так случиться?

— Вполне… и даже так оно и есть. В активе Марины Федотовны… в учительском активе, как раз такие и числятся. Не все, конечно! — сразу поправилась она. — Но ни Акима Захаровича, ни Риммы Вадимовны, ни Ксении Федоровны там нет.

— Вас я тоже не нашел…

— Ну я… что обо мне говорить, — очень смутившись, проговорила Брагина. — Вот с учениками иначе. Там актив определяется по-другому.

— Думаю, что и с учениками тоже… Возьмем для примера Игоря Уварова. Он в вашем классе?

— Нет. У меня девятый «б», а Уваров в девятом «а».

— Игорь Уваров актив?

— Ну как вам сказать?.. Не очень. Он умный, воспитанный мальчик и, кажется, с организаторскими способностями, но мать его считает, что посторонние дела помешают ученью сына. А мать пользуется авторитетом у директора.

— А сам он пользуется авторитетом у комсомольцев?

— Комсомольцы относятся к нему прохладно, особенно мальчики.

— А почему?

— Боюсь вам сказать, — Агния Сергеевна замялась. — Мне кажется, у нас в школе две жизни, Константин Семенович. Одна жизнь видимая — для отчетов, собраний, стенгазет, так сказать, для показа. Хорошо покрашенный школьный фасад. Эту жизнь мы знаем, потому что сами ее создаем… Но есть и другая жизнь. Хотя она со стороны и не видна и считается нехарактерной, но она существует где-то за кулисами, и мы сталкиваемся с ней на каждом шагу… Вот кто-то плачет, кто-то стал хуже или лучше учиться, начал вести себя как-то по-другому, а то вдруг узнаем, что кого-то даже арестовали и осудили… Почему? Как это произошло? Какие за этим стоят причины? Можем мы ответить на эти вопросы? Нет. Только общими фразами… В большинстве случаев мы ничего не знаем, а часто и знать не хотим… Если бы дети нам доверяли…

— Ну вам-то они доверяют!

— Нет, Константин Семенович, — грустно призналась учительница. — Не надо самообольщаться. Возможно, мне доверяют немного больше, чем Лизуновой, но… в полной мере, в той мере, в какой бы мне хотелось, они не доверяют. И знаете почему? Во-первых, потому, что у меня их тридцать шесть человек. Но это еще не так много. Есть классы по сорок пять человек. Во-вторых, у меня совершенно нет свободного времени заниматься неучебными делами, и им это известно. И наконец, они знают, что я ничем помочь не могу… Вот предположим, семья в семь человек живет в небольшой комнате. Девочка не всегда может по вечерам готовить уроки, а мы об этом знаем и не считаемся, задаем, требуем. Не приготовила — получай двойку. Ужасно! Как это отражается на ее психике! Ко мне в прошлом году обратились ребята, чтобы я выступила на педсовете с предложением… не спрашивать их по понедельникам. Понимаете почему?