Иван Манди - Арнольд–китолов

— Кабаре? Каком кабаре?

— В театре–кабаре Арнольда!

— Ах, да! Видите ли, я всегда пел перед антрактом. Мой номер был последним. Публика уже знала, когда я должен появиться из–за занавеса. «Директор! (Так меня называли.) Сейчас выйдет директор!» Красный фрак, черный цилиндр. В таком костюме я выходил на сцену.

— Вероятно, вы хорошо выглядели.

— Вполне терпимо. Итак, милая Росита, я, пожалуй, спою вам о первом снеге. Ведь это просто чудо! Когда на город падает первый снег…

Арнольд умолк. Не исключено, что в этот момент он мысленно поправлял свой цилиндр.

Он открыл было рот, чтобы затянуть свои куплеты о первом снеге, когда Росита прошептала:

— За нами кто–то следит!

— Полно вам!

— Кто–то стоит на шкафу и наблюдает за нами.

Действительно, казалось, что кто–то поставил вдруг на шкаф вазу. Этак воровато. В темноте ночи. Под покровом тьмы.

Ваза треснула. Сверху донизу по ней пробежала трещина. Из трещины высунулось колено. Потом второе. Широкие, сползающие штанины. Носки ботинок. На них гармошкой спускались чулки. Морщинистый лоб. На лоб спадали лохмы волос. Пугливый взгляд. Светящийся в темноте пугливый взгляд.

— Эта ваза вовсе не ваза, — сказал Арнольд.

— А что же это?

— Это не ваза, а Дюри Гонда.

Росита Омлетас промолчала. Лучше ничего не спрашивать. С каких пор у них на шкафу стоит Дюри Гонда? С каких пор и зачем? Зачем?! Зачем?!

Дюри Гонда замер на верху шкафа. Но вот нос у него задрожал. Казалось, он хочет засопеть, но не смеет. Впрочем, он мог о что–либо удариться. О вазу… О груду книг. Кто знает, что там еще валяется на шкафу?! Рука Дюри Гонды скользнула к коленям. Он потер одно колено, другое. Потом тихим, дрожащим голосом произнес:

— «Скорбно смотрю на поля, обагренные кровью героев. Кладбище наших надежд, Мохач, тебе мой поклон!» [3] Стихотворение Кароя Кишфалуди (1788–1830) «Мохач». Битва при Мохаче в августе 1526 г. — одно из самых значительных сражений с турками, в котором венгры потерпели тяжелое поражение.

— Что он там лепечет? — шепнула Росита. — Что он сказал о кладбище наших надежд?

— Тсс! Пусть себе говорит…

— По мне — пожалуйста!

Голос Дюри Гонды прервался. Затем снова, странно разделяя слова на слоги, ломая строки, он с еще большим ужасом продекламировал:

— «Ночи злорадствуют здесь — и, как воронов черные крылья, снова и снова к тебе тлен и забвенье несут».

Голос опять прервался. На верху шкафа все стихло.

Затем опять донесся далекий, нерешительный голос:

— «Буйствует в поле гроза — чтобы вновь, после смерти, сгорали

В этом слепом торжестве витязей наших тела…»

Молчание, и снова:

— «Скорбно смотрю на поля, обагренные кровью героев…

Кладбище наших надежд, Мохач, тебе мой поклон!»

— Хватит, Дюри! — с дивана строго произнес Арнольд. — Прекрати, пожалуйста. Сиди спокойно. Поболтай ногами. Сейчас самое важное — поболтать ногами. Отдышись немного. Не бойся, дядюшки Кароя тут нет.

Дюри Гонда застонал.

Послышался легкий хруст.

— Сел, — сказала Росита. — Он сел.

— Умнее и придумать нельзя.

— Кто такой дядюшка Карой?

— Дядя этого Дюри. Если я назову его грозой семьи, это будет еще мягко сказано. Дядюшка Карой поставил Дюри на шкаф. Разумеется, не на этот, а в темной квартире на улице Текели. «Ты не сойдешь оттуда до тех пор, Дюри, пока не выучишь стихотворение «Мохач».

— В нем говорится о кладбище наших надежд?

— Да. Так вот, дядюшка Карой устраивал семейный праздник.

Арнольд задумался.

— Он вбил себе в голову, — продолжал Арнольд после короткой паузы, — что на этом празднике Дюри продекламирует «Мохач». А если уж дядюшка Карой вобьет себе что–нибудь в голову…

Со шкафа донесся жалобный хруст.

— Дюри вытянул ноги, — заметила Росита.

— Отдыхает. Наконец–то он может немного отдохнуть.

— Его так и не сняли со шкафа?

— Мама хотела его снять, но не осмелилась. Потому что дядюшка Карой сердился: «Нет, Дюри! Ты еще не выучил «Мохач»!» Папа и мама стояли у шкафа. Иногда они давали Дюри маленькие сандвичи с маслом и зеленой паприкой. Но отваживались на это лишь тайком.

Арнольд сделал паузу. Потом понизил голос, чтобы Дюри не услышал:

— Однажды ночью Дюри проник в стену. Нашел в ней углубление и влез в него. Так Дюри отправился в путь по туннелю в стене. Останавливался он всегда на шкафах. Каждый шкаф служил ему остановкой.

— Не дать ли ему чего–нибудь? Стакан воды или что–нибудь еще…

— О, нет! Дюри уже не хочет ни пить, ни есть. Дюри лишь боится того, что когда–нибудь дядюшка Карой протянет за ним руку. Через стены, сквозь мрак протянет руку и снимет его со шкафа. «Ну, Дюри, как там у тебя с «Мохачем»?»

Со шкафа раздался стон.

— Он услышал!

— Нет… не думаю. Наверное, задремал, а потом вдруг проснулся. Он умеет спать стоя.

Арнольд помолчал и потом мягко, убаюкивающе проговорил:

— Спи, Дюри, спи!

— А если его утром увидят? Во время уборки?

— Дюри не станет дожидаться утра. Перед рассветом он отправится дальше. Подремлет немножко, потом встанет и пойдет все дальше и дальше той же дорогой.

— Все–таки… не лучше ли ему остаться здесь, на диване?

— Нет, он со шкафа уже не сойдет.

— Тогда пусть спит.

— Пусть спит.

Больше они не заговаривали об этом. Только один раз глубокой ночью Арнольд снова начал:

— Я мог бы многое порассказать о дядюшке Карое! Он сажал себе на колени маленькую Анчу, и Анча быстро выпаливала «Задумчивого моряка». Дядюшка Карой брал Жигу за ухо. «Ах ты плутишка! Что ты знаешь о падении Карфагена? А ты, Лекси! Ты где прячешься? От меня скрываешься? Встаньте, Панни, Пети, Пишти!» Да, у него никто не бездельничал, все читали стихи. Все декламировали, когда к ним приходил дядюшка Карой. Все — Иби, Шари, Геза, Карчи, Арпи, Ютка, Аги и даже малютка Эсти.

Глядя на накрытый к завтраку стол, Арнольд сказал:

— Не помню, рассказывал ли я вам о том, что, когда у Аги был ужасный насморк и она ничего не хотела, кроме бутылки с содовой, причем обязательно синей бутылки…

Сахарница, чашки, блюдца и чайные ложечки все хором закричали: — Рассказывал! Рассказывал!

— Я думаю, Арнолька, вы уже рассказали все, — заметила Йолан Злюка–Пылюка.

С верхушки шкафа свешивалась резиновая утка. С небрежным высокомерием она опустила над Арнольдом свой желтый клюв. Две черные крапинки — глаза. Вернее, только одна черная крапинка. Вторую кто–то вдавил. Вдавил так, что обратно она не выскочила. Осталась вмятина. Темная впадинка. Вот эта темная впадинка и уставилась на Арнольда Паскаля.