Борис Седов - Наследница

— Ты что, забыл, у кого мы четыре года назад познакомились? Ты был там с Богдановым.

— И правда, забыл, — признается Андрей. — Ты напомнила. Вика, я ничего не знаю об этом грузине. Я видел его всего раз, когда Василий попросил съездить с ним посмотреть на тебя. Вот и всё, чем могу тебе помочь.

— Нет, не всё, милый. Если ты не можешь рассказать о Монучаре, то хотя бы покажи, где он живет.

— М-м-м… — чешет репу Андрей. — Непростая задача. Где-то около Петродворца. Я не уверен, что найду этот дом.

— А ты постарайся, Андрюша. Напряги свою девичью память. Покатаемся по тем местам, глядишь, что-то и вспомнишь. Короче, собирайся. Через полчаса выезжаем, — принимаю я решение и бегу одеваться.

Оживленная! Возбужденная! Непомерно счастливая оттого, что наконец удалось найти подходящий повод, чтобы нарушить слово, данное Гепатиту и Пляцидевскому, и вырваться из-под домашнего ареста хотя бы на полдня.

Часа три мы (я, Андрей и четыре моих телохранителя) на двух машинах крутимся по узким разбитым шоссейкам, которых, оказывается, так много в районе Петродворца. Стоило нам только выехать из Ольгина, как пошел густой снег, а питерской непогоде много не надо, чтобы навалить на дороги мощный слой слякоти. И в результате «дворники» на лобовом стекле БМВ пашут в авральном режиме. Андрей регулярно цедит сквозь зубы ругательства, а я время от времени зачем-то интересуюсь:

— Чего, Андрюш, скользко?

— А отгадай с трех попыток! У меня летняя резина. И приспичило же тебе куда-то переться в такой снегопад!

— Кто мог предположить? — строю я виноватую гримаску. — Ведь когда выезжали, всё было супер.

— «Супер», — передразнивает меня Андрей. — Вот вмажемся в какой-нибудь «Запорожец», вовек не расппатимся.

Но хранил нас Господь! Ни в кого мы не вмазались. И в тот момент, когда на улице уже совершенно стемнело; в тот момент, когда я уж было решила, что угробили этот мерзостный вечер впустую, Андрей тормозит возле высокой ограды.

— Кажется, здесь.

В нашу машину почти упирается «Линкольн Навигатор» с охраной. Две дорогие, грязнущие иномарки — это слишком бросается в глаза. А в мои планы не входит светиться.

— Проезжай дальше, — говорю я Андрею, а сама пытаюсь припомнить, как же выглядела эта ограда изнутри. Сколько раз смотрела на нее, когда гуляла в японском саду, и вот ведь, оказывается, забыла. Сегодняшняя ограда оштукатурена и покрашена розовой краской. А та, пятилетней давности? Нет, не вспомнить. Хотя, не всё ли равно? За пять с лишним лет ее могли не раз переделать.

Мы проезжаем мимо глухих железных ворот и останавливаемся опять, на этот раз метрах в двухстах от ограды.

— Пошли прогуляемся, поиграем в снежки, — предлагаю я, — потреплем моим стоякам нервишки.

Андрюша корчит недовольную рожу — прогулка по слякоти его не вставляет, — но безропотно вылезает из БМВ и, ежась от холода, за компанию со мной плетется назад, к розовому забору. «Линкольн» разворачивается и двигает следом за нами.

— Ты уверен, что это тот дом? — спрашиваю я. — Вернее, тот забор?

— Не совсем. Но, вроде бы, тот. — Андрей пожимает плечами и при этом умудряется чуть не упасть, поскользнувшись на свежем снежке. Я подхватываю его под локоток в последний момент.

— Аккуратнее, инвалид! Стояки и так на изменах. Доспотыкаешься до того, что устроят пальбу.

Мы тащимся вдоль розовой ограды, и я думаю, какая же я неспокойная дура. Зачем поперлась в такую даль через весь Питер? Куда проще было попросить навести справки о Монучаре Олега. А сейчас что могу сделать я? Разве что прогуляться по этой узенькой улочке, подышать свежим воздухом. Помесить грязь. Единственная (и, признаться, главная) польза от этой поездки — это то, что проветрилась, выбралась на полдня из заточения в Ольгине. Пора отправляться обратно.

Ограда заканчивается. Дальше небольшой пустырь, за ним — нечто, похожее на кочегарку, с узкой, довольно высокой трубой.

— Помнишь это строение? — интересуюсь я у Андрея.

— Да, помню. Его-то я и искал. Если бы не оно, никогда не узнал бы этот забор. Пошли обратно, Вика. Больше здесь нечего делать. Или ты желаешь заглянуть в гости?

— Нет. Пока рано.

Мы разворачиваемся, следом за нами разворачивается «линкольн». Навстречу ползут два доходяги с дворнягой на длинной веревке.

Местные!

Аборигены!

«Вот вы-то мне и нужны!» — Я присаживаюсь на корточки и делаю дебильную рожу:

— Ой, собачечка! Тю-тю-тю. Какая хорошенькая! — Страшнее кабыздоха, со свалявшейся шерстью и обрубком хвоста, я никогда не встречала. — Как тебя зовут, песик?

Андрей пялится на меня, как на умалишенную. Местные доходяги тормозят, словно наткнувшись на стену. Дворняга, поджав остаток хвоста, спешит укрыться за ногами хозяев.

У охраны в «линкольне», наверное, объявлена боевая тревога.

— Тю-тю-тю. Как тебя зовут, песик?

— Кто как хочет, тот так и зовет. — Я наконец дожидаюсь ответа от того из доходяг, что постарше. — Хотите купить?

Еще не хватало! Всё, чего я хочу, так это знать, кто живет за розовой оградой.

— А сколько стоит? — вместо этого интересуюсь я, и Андрюша при этом чуть не валится в обморок. Владельцы дворняги ошалело переглядываются. Чего только они не повидали в жизни. Но чтобы такое!

Сколько зарядить за своего четвероного друга, аборигены даже не представляют. А вдруг это какая-то редкая, сверхценная порода, которую можно загнать за огромные бабки? Просто они об этом не знают, и хитрющая девка намерена обвести их вокруг пальца.

— Так сколько? — Единственная моя забота сейчас — это не разоржаться и как можно дольше сохранять серьезное выражение лица. Непростая задача. — Тю-тю-тю, песик.

— Полтаха, — наконец заявляет цену на кабыздоха тот из доходяг, что порешительнее.

— Лады, — тут же поднимаюсь я с корточек. — Даю полста, если расскажете, что за этим забором.

С теми же рожами имбецилов, с которыми только что пялились на меня, аборигены теперь лупят буркалы на розовую ограду.

— Так чего там, за этим забором?

— Дом, — отвечает мне тот, что постарше. Силы мои на исходе. Сейчас рожу!

— Понятно, что дом. А кто в нем живет? — с трудом произношу я.

— Похмелиться бы, — вместо ответа сетует тот, что порешительнее.

Я не взяла с собой денег.

— Андрей!

Он достает из кармана лопатник, вытаскивает оттуда пятидесятирублевую бумажку, но отдавать ее не спешит. Повторяет мой вопрос:

— Итак, кто живет в этом доме?

— Семья. Муж, жена и две дочки. Еще охранники и домработница. Ее зовут Ниной.

— А хозяина?

— Не знаем, — синхронно пожимают плечами аборигены.

— Он грузин?

— Нет, еврей. Грузин раньше жил. Потом продал дом и уехал.

— Давно уехал? — вмешиваюсь в допрос я.