Александр Ушаков - Воровская зона

— Что же ты сделал, сука!

Баронин слегка ударил его ногой в живот, но и этого хватило для того, чтобы отбить у парня желание возмущаться.

— Это тебе за суку! — ровным голосом произнес Баронин. И советую тебе извиниться! Меня нельзя безнаказанно оскорблять!

И тому не осталось ничего другого, как только пролепетать побледневшими губами:

— Извини, Барон…

— Вот это совсем другое дело! — удовлетворенно кивнул Баронин. — А теперь, — продолжал он, — ты мне скажешь, какие у вас были в отношении меня указания!

И он слегка поиграл ногой. Парень заморгал и облизал пересохшие губы. Он испытывал перед этим человеком самый настоящий ужас и, не видя другого выхода, с неожиданной силой заорал:

— На помощь! Убивают! На помощь!

Странную картину застал ворвавшийся в камеру наряд. Трое здоровых мужиков валялись на полу, а на одной из коек спокойно курил Баронин.

— Что же таких хилых прислали, Миша? — насмешливо взглянул Баронин на знакомого прапорщика, почему-то избегавшего смотреть ему в глаза. — Забыли, с кем дело имеете?

— Бросьте, Александр Константиныч! — хмуро махнул рукой тот, всегда симпатизировавший отчаянному оперу. — Я тут ни при чем!

Через пять минут Баронин снова остался в камере один. Он уселся на шконку и закурил. Он отвоевал себе это право. Симакову не удалось поиграть мышцами. Во всяком случае пока…

И на следующее утро тот встретил Баронина как ни в чем не бывало. Правда, теперь он был без Турнова и начал все так же, дружески.

— Ну что, Саня, — окинул он долгим внимательным взглядом Баронина, — надумал что-нибудь?

— А что мне надумывать? — пожал плечами Баронин. — Я сказал все вчера…

Симаков поморщился. Потом холодно спросил:

— Значит, будешь молчать? Я правильно тебя понял?

— Ну а что я еще должен тебе говорить? — устало ответил вопросом на вопрос Баронин.

— Ну хотя бы просветить меня на тот предмет, — проговорил Симаков, — где ты пропадал почти две недели? Ведь после убийства Борцова и тех двух парней в лесу тебя в Николо-Архангельске не было! Где же ты был? Где спал, ел, жил? В сказки о безвоздушном пространстве я не поверю!

Баронин промолчал. Он был профессионалом и понимал, что Симаков прав. И ему, если он хочет доказать свою невиновность, надо сыпать именами, адресами, городами, где он провел эти дни. Но о Хельсинки он, понятно, рассказать не мог. Как и о тех двух парнях, которых оставил связанными на даче! И ему оставалось только одно: продолжать идти в несознанку, а там надеяться только на чудо или какой-нибудь счастливый случай, что, по сути дела, было одно и то же.

— Так как, Баронин? — снова спросил Симаков.

— После того как… убили Борцова, — проговорил он наконец, — я вернулся в Николо-Архангельск…

— И где ты жил все эти дни в Николо-Архангельске? — последовал новый вопрос. — Дома тебя не было…

Баронин не ответил. Да и что отвечать? Лгать было бессмысленно, и он хорошо понимал это. А правду сказать он не мог. В оставленном им на квартире «дипломате» лежала спецаппаратура, пленки с видео- и аудиозаписью и новенький пистолет, а также заграничный паспорт на чужое имя, в котором стояли въездные визы в Эстонию и Финляндию.

— Кончай, Саня, — махнул рукой Симаков, — ведь ты же профессионал…

— Да, — согласно кивнул Баронин, — я профессионал! А теперь слушай меня! Да, я был в Дальнегорске и ходил к этому Борцову, но не убивал его! К парням в лесу я тоже не имею ни малейшего отношения! Где я был? Мотался полупьяный по бабам! Каким? И сам не помню, снимал в кабаках! Что у тебя остается? Только Борцов! Да, улики против меня тяжелые, ничего не скажешь, но решать будет суд! И давай, Симаков, оставим этот пустой разговор! Этапируй меня в Дальнегорск, но помни, что убитые в лесу парни являются моим козырем! Если это были не ваши люди, то кто-то их послал! И вполне возможно, что их убили с этим Борцовым вместе… А все это означает только то, что дело далеко не закончено и его обязательно пошлют на доследование!

Эту исповедь Симаков выслушал с каменным лицом. А когда Баронин наконец замолчал, он, нажимая кнопку в столе, с угрозой прошипел:

— Ну ничего! Я тебе развяжу язык! Да так, что ты сам пожалеешь!

И когда появились конвоиры, он, с ненавистью глядя на Баронина, прокричал так, словно те были глухими:

— В «семерку» его!

Конвоиры понимающе переглянулись, а Баронин почувствовал, как по спине пробежал озноб. Впрочем, все правильно, когда не действовали пряники, в ход всегда пускался кнут…

Баронина бросили в самую страшную камеру в местном СИЗО, через которую проходила полусгнившая канализационная труба, из которой чуть ли не по всей ее длине постоянно сочилась отвратительная жижа. Этой жижей был покрыт уже не только пол «семерки», но даже потрескавшиеся стены и давно уже ставший черно-бурым потолок, с которого с завидной постоянностью капали вниз крупные капли. «Аромат» в камере стоял такой, что уже через полчаса брошенного сюда человека начинало выворачивать наизнанку. По сути дела, это была своеобразная камера пыток для самых несговорчивых арестантов. И немногие выдерживали этот ад. И когда ржавая и такая же скользкая изнутри от нечистот дверь захлопнулась за Барониным, а в лицо ему ударила тугая волна отвратительной зловонной смеси, он с ужасом почувствовал, как от нестерпимой вони у него заложило уши. Обведя сразу покрасневшими глазами свою страшную обитель, он так и не нашел в ней места, где ему можно было хоть как-то разместиться, не рискуя испачкаться о нечистоты. А на прикрепленные к стене нары, по которым ползали какие-то невиданные им до сего дня огромные мокрицы, лучше вообще было не смотреть… И чувствуя, как от страшного запаха у него пошла кругом голова, Баронин честно признался себе, что долго ему этого кусочка ада не выдержать! Что потом? Пуля при попытке к бегству при этапировании в Дальнегорск? Ну и черт с ней, пусть так, но лишь бы на чистом воздухе!

Он скрипнул зубами. Подумать только! Где-то совсем рядом с ним люди сидели в чистых и светлых кабинетах и даже смотрели, насколько мог он услышать из приоткрытой двери, когда его проводили мимо одной из комнат, матч на кубок УЕФА по футболу.

Что ж, каждому свое…

Обидно, конечно, что ему так и не удалось никого наказать, но против ветра, действительно, лучше не мочиться! Да почему-то и не давал бодливой корове Бог рогов! Пожалел! Он вообще, насколько успел заметить Баронин, был жадным, этот Бог! И уж сюда к нему он, конечно, не заглянет! Да что там Бог, в эту клоаку самого дьявола на аркане не затащишь!

Баронин закурил, и табачный дым в какой-то степени заглушил стоявшую в камере вонь. Но, увы, только на время. Круглосуточно курить он не сможет даже при всем желании! Не хватит ни сигарет, ни здоровья… Одна отрада: эта мерзость идет по трубе не сплошным потоком, иначе бы муки княжны Таракановой показались бы ему праздником! И вдруг его что-то кольнуло изнутри, словно подавая знак, и Баронин зацепился за мелькнувшую, словно огонек во мраке, мысль: «Одна отрада: эта мерзость идет по трубе не сплошным слоем…» Так, кажется? Именно так! Поглощенный совершенно на первый взгляд парадоксальной идеей, он, даже не чувствуя еще более усилившегося рядом с ней отвратительного запаха фекалий, подошел к трубе. В диаметре она была чуть больше метра, не жирно, конечно, но для него вполне достаточно. Другое дело, как далеко она тянется? Ведь он может просто-напросто задохнуться в этом аромате! Могила была, конечно, незавидная, но выбирать ему уже не приходилось, пуля на свежем ночном воздухе тоже мало вдохновляла его. На его счастье, сверху труба была кое-как залатана кусками жести, и проходившее по ней дерьмо покрывало ее нижнюю часть сантиметров на двадцать пять. Но зловоние в ней стояло страшное! Перед решающим броском Баронин выкурил сигарету и, стараясь не думать о том, что его ждет, влез в трубу. Постояв так несколько секунд, он решительно нагнулся и, стиснув зубы и стараясь не дышать, двинулся вперед.