Уилбур Смит - Хищные птицы

Змея выглядела ленивой и сонной – ее убаюкала молочная смесь, которой напоила ее девушка. Через мгновение она снова опустила голову и как будто заснула. Сакиина не позволяла себе никакого внезапного или резкого движения. Она слишком хорошо знала, что из костяных иголок в верхней челюсти эта маленькая рептилия может извергнуть смерть в одном из ее самых ужасных и мучительных проявлений.

Сакиина осторожно протянула вперед раздвоенную ветку, и змея снова подняла голову. Девушка замерла, держа вилку в нескольких дюймах от гибкой шеи. Рептилия снова медленно опустилась на землю. Едва ее голова улеглась, Сакиина прижала ее веткой к камню. Змея негромко зашипела, ее тело свивалось в клубок и снова распрямлялось, пытаясь вырваться из-под палки.

Сакиина крепко схватила змею около головы, держа двумя пальцами за твердые косточки черепа. Змея обернула длинное зловещее тело вокруг ее запястья. Сакиина оторвала змею от руки, опустила рептилию в корзину и, отдернув руку, в то же мгновение захлопнула крышку.

Отставной губернатор Клейнханс поднялся на борт галеона вечером накануне отплытия. Но прежде чем карета унесла его к берегу, все домашние слуги собрались на передней террасе, чтобы попрощаться с бывшим хозяином. Он медленно прошел вдоль их ряда и каждому что-нибудь сказал. Когда он оказался напротив Сакиины, она изящно поклонилась, сложив перед собой руки и касаясь губ кончиками пальцев. И это заставило сердце Клейнханса заныть от любви и желания.

– Эболи отвез ваш багаж на борт и все сложил в вашей каюте, – негромко сказала девушка. – Ваш медицинский сундучок лежит на дне самого большого сундука, но бутылочка с нужным вам лекарством находится в маленьком дорожном сундучке, его должно хватить на несколько дней.

– Я никогда не забуду тебя, Сакиина, – сказал он.

– И я никогда не забуду своего хозяина, – ответила она.

На одно безумное мгновение Клейнханс едва не потерял самообладание. Он чуть не обнял девушку-рабыню… но она вскинула голову, и губернатор отпрянул, увидев жгучую ненависть в ее глазах.

Когда галеон с утренним отливом вышел в море, Фредрикус пришел разбудить хозяина и помочь ему встать с постели. Слуга набросил на плечи Клейнханса теплый меховой плащ, и отставной губернатор вышел на палубу и встал у поручней на корме, пока корабль ловил северо-западный ветер и выбирался в Атлантику. Он стоял так до тех пор, пока огромная плоская гора не скрылась за горизонтом, и тогда его глаза наполнились слезами.

В следующие четыре дня боль в его желудке стала сильнее, чем он когда-либо помнил. На пятую ночь Клейнханс проснулся после полуночи от огненного жжения в животе. Он зажег фонарь и потянулся к коричневой бутылочке, которая должна была принести ему облегчение. Но когда он ее встряхнул, бутылочка оказалась уже пустой.

Сгибаясь от боли, он взял фонарь и заковылял через каюту к самому большому из своих сундуков. Поднял крышку и нашел тиковый медицинский ящичек, о котором говорила ему Сакиина. Взяв его, Клейнханс перенес его на стол у дальней переборки и поставил фонарь так, чтобы видна была замочная скважина.

Открыв замок медным ключом, Клейнханс поднял крышку сундучка и удивился. На содержимом аккуратно лежал лист бумаги. Губернатор увидел черные печатные буквы – это оказался древний экземпляр официального бюллетеня компании. Клейнханс прочитал страницу, и, когда понял, что это такое, его желудок скрутило от тошноты. На прокламации стояла его собственная подпись. Это был смертный приговор. Приговор обвиненному и осужденному на казнь Роберту Давиду Реншоу. Англичанину, отцу Сакиины.

– Что за чертовщина? – вслух пробормотал Клейнханс. – Эта маленькая ведьма положила приговор сюда, чтобы напомнить мне о том, что произошло давным-давно? Она что, так и не забыла? Я думал, она наконец навсегда ушла из моей жизни, а она снова заставляет меня страдать!

Он потянулся к листу, чтобы смять и разорвать его, но, прежде чем его пальцы коснулись бумаги, из-под нее послышался тихий свистящий звук, а потом что-то стремительно метнулось…

И это что-то ударило его, как молния, в руку повыше запястья, и через край сундучка тут же скользнуло блестящее зловещее тело и упало на пол. Клейнханс в испуге отскочил, но тварь уже исчезла в тени. Он недоуменно смотрел ей вслед. А потом постепенно начал ощущать легкое жжение в руке и поднес ее к свету фонаря.

Вены на внутренней стороне запястья надулись, как синие веревки, выпирая из-под бледной кожи, покрытой старческими коричневыми пятнами. Клейнханс присмотрелся внимательнее к тому месту, где началось жжение… и увидел две крохотные капельки крови, блеснувшие как драгоценные камни. Клейнханс попятился и сел на край постели, сжимая одну руку другой и не сводя глаз с рубиновых капелек.

Постепенно в его памяти всплыла давняя картина. Он увидел двух серьезных маленьких сирот, стоявших рука об руку перед пеплом погребального костра. А потом его наполнила боль, захватившая весь его ум и все тело.

Ничего не осталось, кроме этой боли. Она плыла по венам, как жидкий огонь, вгрызаясь в кости… Разрывала на части каждую связку, каждое сухожилие, каждый нерв. Клейнханс закричал – и продолжал кричать, пока не умер.

Время от времени Неторопливый Ян спускался в подземелье замка и стоял у смотрового окошка камеры сэра Фрэнсиса. Он никогда не произносил ни слова. Он просто стоял молча, с неподвижностью рептилии, иногда несколько минут, а иногда и час. В конце концов сэр Фрэнсис уже не мог смотреть на него. Он отворачивался к каменной стене, но все равно ощущал на спине взгляд желтых глаз.

Было воскресенье, божий день, когда Мансеер и четыре зеленых мундира пришли за сэром Фрэнсисом. Они ничего не сказали, но по их лицам было ясно, куда они его ведут. Они не смотрели ему в глаза, а лица у них были как у членов похоронной процессии.

День выдался холодный, ветреный. И хотя дождя не было, тучи, низко повисшие над горой, имели зловеще серо-синий цвет, напоминая старый синяк. Булыжники под ногами сэра Фрэнсиса влажно блестели после недавнего ливня. Сэр Фрэнсис пытался преодолеть дрожь, пробравшую его на резком ветру, чтобы его стражи не подумали, что он дрожит от страха.

– Да хранит тебя Господь!

Молодой чистый голос донесся до сэра Фрэнсиса сквозь шум сильного ветра; остановившись, он посмотрел вверх. Высоко на строительных лесах стоял Хэл, его темные волосы разлетались на ветру, а обнаженная грудь была влажной, блестевшей каплями дождя.

Сэр Фрэнсис поднял перед собой скованные руки и крикнул в ответ:

– In Arcadia habito! Помни клятву!

Даже с такого расстояния он отчетливо видел охваченное ужасом лицо сына. Потом стражи толкнули его вперед, к низкой двери, что вела в подвал под арсеналом замка. Мансеер провел пленника через дверь и вниз по лестнице. Там он остановился и робко постучал в обитую железными полосами дверь. Потом, не ожидая ответа, он распахнул ее и ввел сэра Фрэнсиса внутрь.