Уилбур Смит - Хищные птицы

Были там и другие животные, не такие огромные, как слоны-самцы, но массивные и такие же серые; Хэл поначалу и их принял за слонов, но, когда отряд спустился еще ниже, он рассмотрел одинокие черные рога, чуть ли не в человеческий рост, что украшали огромные сморщенные морды. Тогда он вспомнил рассказ Сабаха об этих бешеных существах, одно из которых пронзило своим рогом и убило женщину Йоханнеса. Эти рхен-остерс, как называл их Сабах, были, похоже, одиночками по натуре, потому что держались в стороне от себе подобных и каждый прятался в тени собственного дерева.

Шагая во главе их маленькой колонны, Хэл услышал, как его догоняют легкие шаги – шаги, которые он так хорошо знал и любил. Сакиина оставила свое место в середине отряда, как часто это делала, если находила предлог какое-то время пройти рядом с Хэлом.

Она взяла его за руку и зашагала в ногу.

– Не хочу идти одна в этом новом краю. Хочу быть рядом с тобой, – негромко произнесла она, а потом посмотрела на небо. – Смотри, ветер поворачивает на юг, облака сгустились у вершин гор. Буря приближается.

Ее предсказание оказалось своевременным. Хэл сумел довести людей до какой-то пещеры в склоне горы, и они спрятались там до того, как разразился шторм. Им пришлось просидеть в пещере три длинных дня и три ночи, пока буря не утихла.

Но когда они наконец вышли наружу, все вокруг сияло свежестью, небо очистилось и сверкало яркой, обжигающей синевой.

Еще до того как «Золотая ветвь» отошла от мыса Доброй Надежды и легла на курс, намереваясь обогнуть его, капитан Кристофер Луэллин успел пожалеть о том, что взял на борт платного пассажира.

Он быстро понял, что полковник Шредер принадлежит к тем людям, которые мало кому могут понравиться. Пассажир оказался надменен, прямолинеен и крайне самоуверен. У него были собственные непоколебимые взгляды на любой предмет, и он ничуть не смущался, выражая их.

– Он обходится с противником, как собака с блохами, – сказал Луэллин своему помощнику.

На второй день после выхода из Столовой бухты Луэллин пригласил Шредера поужинать вместе с ним и некоторыми из офицеров в каюте на корме. Будучи человеком воспитанным, капитан даже в море поддерживал высокий стиль. Имея такие деньги, какие он заработал в недавней войне, он мог себе позволить проявить вкус к подобным вещам.

Строительство и спуск на воду «Золотой ветви» обошлись почти в две тысячи фунтов, и это было, наверное, самое красивое судно такого класса. Его пушки были только что отлиты, паруса сшиты из наилучшей парусины. Каюта капитана была обставлена с большим вкусом и отличалась от всего, что можно увидеть на военных кораблях, но и военные качества корабля ничуть не пострадали в уступку роскоши.

Во время плавания через Атлантику Луэллин, к собственному восторгу, увидел, что мореходные качества «Золотой ветви» именно такие, на какие он надеялся. В открытом море при попутном ветре корабль на всех парусах резал воду как бритва, набирая огромную скорость, и сердце капитана буквально пело, когда он ощущал под ногами палубу.

Большинство его офицеров и сержантов служили с ним со времени войны и проявили профессионализм и храбрость; на этот раз он взял на борт еще одного младшего офицера, четвертого сына виконта Уинтертона.

Лорд Уинтертон был мастером-навигатором ордена, одним из самых богатых и влиятельных людей в Англии. Он владел целым флотом каперов и торговых судов. А Винсент Уинтертон отправился в свое первое плавание, отданный отцом под попечительство Луэллина. Винсенту еще не исполнилось двадцати лет, но он имел хорошее образование и обладал открытыми и приятными манерами, чем сразу снискал уважение и симпатию и среди матросов, и среди офицеров. Он тоже был одним из гостей на ужине у Луэллина в тот второй вечер плавания.

Ужин начался оживленно и весело: все англичане пребывали в прекрасном настроении, все были довольны отличным кораблем и обещанием славы и золота, что ждали их впереди.

Однако Шредер был мрачен и отчужден.

Когда второй бокал вина согрел всех, Луэллин заговорил через всю каюту:

– Винсент, мальчик мой, ты не исполнишь для нас что-нибудь?

– Неужели вы готовы снова терпеть мои кошачьи завывания, сэр?

Молодой человек смущенно засмеялся, но все остальные поддержали капитана:

– Давай, Винни! Спой нам что-нибудь!

Винсент Уинтертон встал и отошел к небольшим клавикордам, что были намертво прикреплены тяжелыми бронзовыми полосами в одной из главных балок корпуса корабля. Он сел, откинул назад длинные густые локоны и осторожно тронул клавиши.

– И что вам спеть?

– «Зеленые рукава»! – предложил кто-то.

Но Винсент слегка поморщился:

– Да вы ее слышали уже сотню с лишним раз: с тех пор как мы отплыли из дома.

– «Матушка моя»! – предложил другой офицер.

На этот раз Винсент кивнул, чуть откинул назад голову и запел сильным, уверенным голосом, преобразившим сентиментальную песенку и даже вызвавшим слезы на глазах у многих; кое-кто притопывал ногами в такт песне.

Шредер мгновенно и необъяснимо исполнился неприязни к привлекательному юноше, такому милому и популярному среди своих, такому уверенному в себе и безмятежному благодаря высокому титулу и привилегированному рождению. Шредер в сравнении с ним чувствовал себя стареющим и неинтересным. Он никогда не вызывал у окружающих естественного восхищения и внимания, как этот молодой человек.

Он напряженно сидел в углу, не замечаемый всеми этими людьми, которые совсем недавно были его смертельными врагами; они, как он знал, презирали его как скучного иностранца и простого сухопутного солдата, не видя в нем члена их избранного океанского братства. Шредер понял, что его неприязнь постепенно превращается в живую ненависть к этому юноше с красивым гладким лицом и с голосом, подобным звону храмовых колоколов.

Когда песня закончилась, последовал момент молчания, внимательного и почтительного. Потом все разразились аплодисментами, послышались возгласы:

– Ох, вот это отлично!

– Браво, Винни!

Раздражение Шредера стало уже невыносимым.

Аплодисменты продолжались так долго, что надоели певцу: Винсент встал из-за клавикордов и махнул рукой, прося всех прекратить.

В наступившей после этого тишине Шредер произнес негромко, но отчетливо:

– Кошачьи завывания? Нет, сэр, это оскорбление кошачьего рода.

В небольшой каюте все ошеломленно застыли. Молодой человек покраснел, его рука инстинктивно легла на рукоять кортика, который он носил на изукрашенном поясе, – но Луэллин резко выдохнул:

– Винсент!

И покачал головой.

Юноша неохотно убрал руку от оружия, после чего заставил себя улыбнуться и отвесить едва заметный поклон.