Николай Иовлев - Поединок

— Этот, что ли? — раздается грубый голос.

— Этот, какой же еще. Только я ж его закрывал вроде.

— Ну да, закрывал. Это он сам открылся. Пить надо меньше.

— На себя лучше в зеркало посмотри. Открывай.

Душа утекает куда-то сквозь щели в досках под спиною. Еще одно мгновение — и крышка взмоет надо мною. Закрываю глаза. Черт, левое верхнее веко дергается. Задерживаю дыхание… Но что-то они тянут. И тут я слышу скрежетание ржавых петель — звуки отворяемых створок окна выдачи покойников. А на крышке гроба клацают закрываемые защелки. Неужели и на этот раз пронесло?

— Эй, ну как ты там? — Стук по крышке. — Живой?

Обмираю.

— Живой, — внезапно раздается под самым моим затылком, и в первое мгновение мне даже кажется, что ответил я сам.

— Вентиляции хватает, жмур не душит?

— Все путем. Скоро?

— А уже. Но ты, в общем, смотри, все как договаривались. В катафалк мы тебя закидываем, а дальше — твои проблемы. Мы больше ни за что не отвечаем.

— Все ништяк, погнали! — Удар снизу в доски: мол, не дрейфь, доходяга, прорвемся.

Гроб, оторвавшись от твердого основания, воспаряет, и я в нем, чуть покачиваясь, плыву ногами вперед к неизвестности. К жизни или к смерти. Третьего не дано.

Посадка не слишком-то мягкая. Изголовье гроба под матерный аккомпанемент санитаров грубо опускается на невидимую твердь. Похоже, один из тащивших не справился с грузом. Не хватало еще, чтобы эти скоты раскололи гроб, уронив его вместе с содержимым. Хотя содержимое, должно быть, не из легких. Особенно же в нижней части: детина там — ого-го. Но лежит молча. Терпит лишения и небрежность транспортировки. На воле бы давно по рогам надавал обормотам да облаял от души, а тут смирный и тихий. Тоже свободы хочет. На волю — любыми путями. Хоть в гробу. Занятно, кстати: в гробу — на волю. Абсурд какой-то…

— Давай сюда: подтолкнем! И р-ра-аз! — Гроб натужно, рывками елозит по какой-то ровной поверхности. Ему бы тут скользить, будь он полегче, а с двойным грузом — вроде как буксует. Поступательно двигаюсь вперед ногами, повинуясь напористым рывкам.

— Харэ! Теперь оттуда…

Перед глазами, совсем рядом, в каких-нибудь миллиметрах, — поверхность занозистых досок. Смаргиваю падающую при каждом толчке пыль. В щели между досками потянуло свежим воздухом. Воздухом свободы. Эх, вот бы выгорело, а? Я так об этом думаю, словно речь идет о каком-то плевеньком дельце. А ведь, по сути, я нахожусь на грани между гибелью и воскрешением. Между жизнью и смертью.

— Давай! Чего стоишь — берись!

Упокойное ложе вновь взмывает вверх и, покачиваясь подобно лодке на волнах, плывет заданным курсом.

— Заводи свою сторону!

Изножье резко идет вверх, одновременно продолжая движение вперед. Опускается на опору.

— Давай сюда. Берись с той стороны! Толкай! Ну — еще. И р-ра-аз!

Поверхность под гробом гладкая, доски скользят легко. В несколько толчков гроб оказывается, как видно, в кузове машины, о чем свидетельствует запах бензина.

— Все, закрывай. — Это, как видно, уже водителю.

— Документы на груз.

— Держи.

— Отметка…

— Все есть, не переживай. Ты новенький, что ли? Первый раз тебя тут вижу.

— Новенький.

— A-а… На вахте — вот здесь — дату поставят и время. Они сами все знают. Давай, всех тебе благ!

Пауза, на протяжении которой слышны удаляющиеся голоса, хлопанье закрываемых ставен окна выдачи мертвецов. Наконец — отрывистый удар двери кузова. Еще одна пауза — сочный шлепок закрываемой дверцы кабины — пауза — стрекотание стартера — взревывание двигателя — скрежетание в коробке передач… Рывок — поехали!

При встряхивании на рытвинах доски подо мной чуть прогибаются. Попутчик молчит, затаился. Сбавив обороты, катафалк передвигается самым тихим ходом и наконец останавливается совсем. Должно быть, вахта. Самый ответственный момент. Ну, Господи спаси! Пронеси, нелегкая. Пан — или пропал.

Легкое вскачивание кузова, шлепанье двери: водитель выбрался из кабины. Невнятный разговор. Пауза. Скрип сапог. Открывается дверь, но не та, что в изголовье гроба, а находящаяся, судя по всему, справа от изножья. Все. Конец. Охрана решила проверить груз. Даже такой специфический. А вдруг? И не ошибутся: здесь действительно есть что проверить. О Господи! Спаси и сохрани!

— Чего это гроб такой высокий? Ни хрена себе! Прячешь, что ль, чего — в гробу-то?

— Да ты чо, командир?! Жмура везу в крематорий! Вот же документы, чо тебе еще надо?

— А ну — открывай своего жмура!

— На хрена оно мне надо — в гробах копаться! Мне за это не доплачивают!

— Открывай, я сказал!

— А ты мне не приказывай. Я вольняга, понял? Это ты таким, как ты, цирикам недохаренным приказывай.

Пауза.

— Открывай! Последний раз говорю по-хорошему!

— Я тебе что — неясно сказал?

— Ладно, я сам открою. А на тебя, мудака, рапорт оформлю.

— За мудака ответишь.

— Смотри, как бы за цириков недохаренных ответить не пришлось.

Скрипучие сапоги замирают рядом. С оглушительным звоном отскакивает замок одной защелки. Все! Это конец! Конец! Вот и вторая защелка отскочила. Затем следует какой-то полузвенящий стук с некоторым вроде прихрустыванием, и доски надо мною прогибаются под навалившейся на них какой-то непонятной массой. Я не успеваю даже попытаться определить, что бы все это могло означать, как неясного происхождения масса стекает в сторону, а далее крышка отскакивает вбок, как видно, от удара чьей-то ноги — и на сером фоне потолка кузова сквозь тщательно прищуренные веки я вижу склонившееся надо мной незнакомое лицо. Взгляд — в упор. Пристальный, пронзающий. У меня опять дергается веко. Пыль с досок попала в глаза. Часто-часто смаргиваю. Все. Конец. Мертвые не моргают.

Незнакомец склоняется ниже:

— Ты чо — живой?

В это мгновение мой нижний попутчик ударяет по доскам над собою с такой невероятной мощью, что я, словно взрывом выброшенный из гроба вместе со вторым дном, отлетаю в сторону, шлепнувшись на пол, — и уже из нового своего положения фиксирую стремительность дальнейших событий: как склонявшийся надо мной незнакомец, в одной руке сжимая монтировку, другую протягивает моему попутчику, помогая ему подняться на ноги, как переваливают они на спину офицера охраны с проломленной головой, доставая из его кобуры пистолет, как бандит, выполняющий функции водителя, бежит к кабине, а второй — в полосатой одежде — медленно подходит ко мне, молчаливо занося руку для удара. Бдз-з! — искры из глаз. Бдш-щ! — перебито дыхание, я сгибаюсь в пояснице, хватая ртом воздух. Дв-в — дв-в — дв-в… — несколько ударов подряд повергают меня во мрак.

Однако я начинаю врубаться в действительность, по-видимому, почти сразу же, выведенный из отключки взревевшим двигателем. Машина рвет с места в галоп. Только почему-то не в нужную, а в совершенно обратную сторону: в глубину тюремного двора. Задом. Или это меня клинит? Да нет же: водитель за рулем впереди, а рванули мы назад. Визг тормозов. Резкое встряхивание кузова. Меня швыряет на крышку гроба инерция, а автомобиль, оказавшийся на поверку автобусом, остановившись на мгновение, мчится уже вперед, стремительно набирая скорость. Мы действительно сдавали назад, чтобы получить возможность для разгона.