Евгений Сухов - Перебежчик

— А вы и вправду чем-то больны? — спросил Егор Ивашов, инстинктивно отпрянув от женщины.

— Нет, — ответила она, заметила движение младшего лейтенанта, но никак на него не отреагировала.

Будь на ее месте какой-то другой человек, он, наверное, усмехнулся бы. Но ей совсем не хотелось улыбаться.

— Когда я выпью молочной сыворотки, у меня на теле появляются такие вот пятна и волдыри. Держатся они несколько дней. Это еще с детства. Вот я и решила, что если буду вся в таких пятнах и волдырях, то никто меня, несчастную беженку, не задержит. Полицаи заразы испугаются. Командир отряда не был против.

— Хорошо, продолжайте.

— Я ходила по селам, в какие меня посылал командир отряда, просила милостыню по домам, высматривала, сколько немцев стоит там, каких частей, есть ли какая техника и сколько ее. Старалась все это запомнить.

— И что, вам подавали?

— Подавали, — уверенно ответила Стефания. — Кто картофелину даст, кто кусок хлеба. Бывало и такое, что за стол приглашали, не брезговали. Народ у нас сердобольный даже при собственном большом горе. Но случалось и так, что гнали прочь, стыдили, говорили, что им самим милостыня нужна, в хате есть нечего.

Через несколько дней я возвращалась и докладывала командиру о том, что видела.

— Информация, полученная в ходе разведывательных действий, как-то использовалась? — поинтересовался Ивашов. — У отряда была какая-то связь с другими или штабом партизанского движения?

— Связи ни с кем никакой не было, — ответила Стефания Слободяник, чуть подумала и добавила: — Я однажды нечаянно услышала разговор командира отряда с начальником разведки Семеном Трубниковым. Его ребята только что вернулись с задания. Он докладывал Воронкову о результатах их действий, а потом спросил, как, мол, мы будем эту информацию использовать? На что командир отряда ответил: «Пока будем накапливать ее».

В апреле сорок третьего в отряд пришли два человека из штаба партизанского движения. Они передали командиру приказ о создании партизанских соединений. Наш отряд вошел в состав того из них, которым командовал генерал-майор Наумов.

Один из этих людей, прибывших из партизанского штаба, совсем молодой парень, был радистом. Он вместе с рацией остался в нашем отряде для обеспечения связи со штабом.

Потом к нам пришел приказ об истреблении фашистской администрации, прежде всего бургомистров, старост, полицаев и всяких других немецких прихвостней. Мы к этому времени находились в Лебединском районе. Партизаны зашли в село, очень похожее на то, из которого я сама была родом. Они вывели из хаты старосту, прилюдно его расстреляли и свели со двора всю скотину. Полицаи успели попрятаться. Мы выяснили, где они живут, и тоже реквизировали у них всю живность, включая кур и гусей.

В течение апреля и первой половины мая наш отряд совершил еще шесть таких вот рейдов. Всего было ликвидировано четыре старосты, восемь полицаев, около двадцати пяти немцев и мадьяр. Последний раз наш отряд с боем взял Герасимовку. Там было уничтожено более десятка немцев. В партизаны оттуда ушли семеро мужчин.

Семнадцатого мая мы вышли под город Лебедин. По нашим сведениям, там, в сосновом бору, базировалось одно из подразделений партизанского соединения генерал-майора Наумова. Но вышло так, что отряд наш напоролся на засаду карателей и почти весь был уничтожен. Я и еще двое партизан, Иван Хмелик и Степан Сторожевич, попали в плен.

— Значит, ваш отряд был разгромлен карателями семнадцатого мая, а не чуть больше недели назад, как вы утверждали ранее? — записав что-то на листе бумаги, осведомился младший лейтенант Ивашов.

— Да, — коротко ответила Стефания Слободяник.

— Что было после того как вы попали к немцам в плен? — продолжил допрос офицер контрразведки СМЕРШ.

— Меня, Хмелика и Сторожевича немцы отвезли в Ромны и поместили в лагерь военнопленных, который находился на территории бывшей воинской части. Народу там было много, в большинстве своем красноармейцы. Содержались они в бывших солдатских казармах. Женщин было около полутора десятков. Нас держали отдельно от мужчин.

— Кто охранял лагерь? — спросил Егор Ивашов, опять что-то черкнув на листочке.

— Начальство лагеря, конечно, было немецким, а охраняли его полицаи из западных украинцев, — ответила Стефания и неожиданно зло добавила: — Те еще звери! Многие пленные, даже настоящие украинцы, не понимали их местечкового диалекта. Те красноармейцы, которые в чем-то провинились, предпочитали попасть в лапы к немцам, нежели к этим галичанам. Лютовали они очень, ни к кому жалости не испытывали.

А в нашем женском блоке надзирательницей была женщина-эстонка по имени Ирма. При ней всегда был плетеный кнут. Она выгоняла им женщин на работы, хлестала как скот, так же загоняла в блок вечером после поверки. Однажды забила насмерть девчонку, совсем подростка, посмевшую огрызаться и перечить ей.

— Вас она тоже била?

— Меня — нет.

— Отчего же? — поинтересовался младший лейтенант.

— Я не знаю, — ответила Стефания и пожала плечами. — Ко мне изначально установилось какое-то особое отношение. Меня не пытали, не били, не допрашивали даже, как Хмелика и Сторожевича. Их через несколько дней после допросов отвезли в город и прилюдно повесили на главной площади.

— А вы как-нибудь объясняли себе такое вот отношение к вам немцев и надзирателей? — поинтересовался Ивашов.

Стефания Слободяник посмотрела на младшего лейтенанта и, как ему показалось, очень искренне ответила на его вопрос:

— Нет! Я совершенно ничего не понимала. В Ромнах у меня не было никаких знакомых или родни. — Стефания немного помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила: — Никто не мог похлопотать за меня перед немцами, облегчить мою участь. Некому было об этом говорить с ними. Да немцы и не делали никому никаких исключений. Кроме тех людей, конечно, которые соглашался им служить. Я сама терялась в догадках на этот счет, но никаких объяснений так и не нашла.

— Верится с трудом, — с нескрываемыми нотками сомнения в голосе заметил младший лейтенант Ивашов, переглянувшись с сержантом Масленниковым. — Но ладно, допустим. Продолжайте.

— Через несколько дней ко мне подошла Ирма. Она сказала, что мне разрешено выходить из блока и прогуливаться по двору. Это было большой привилегией, поскольку даже охране лагеря не рекомендовалось без цели перемещаться по территории лагеря.

Я вышла. Меня никто не остановил. Я прошла до мужского блока, потом до столовой и обратно. Никто меня даже не окликнул. Даже часовые, стоявшие на двух сторожевых вышках, попросту были безразличны ко мне и даже не смотрели в мою сторону. — Стефания Слободяник перевела дыхание.