Павел Дартс - Крысиная башня-2

Он задумался, какую выгоду можно получить из этих умозаключений.

Как-нибудь, дождавшись ночи, прорезать и отогнуть лист гофрированного профнастила, пролезть внутрь; отлить горючее в какую-нибудь ёмкость, лучше в канистру — и утащить в город?.. Там, несмотря на прошедшую эпидемию, горючее наверняка можно было бы сменять на хавчик. Или в крупную какую-нибудь сельхоз-коммуну, которая не передохла в эпидемию.

Но много ли он, слабый, на себе унесёт? Да и найдёт ли он канистру? И сможет ли достаточно бесшумно прорезать стенку — чем?? Опять же в темноте, ночью — ведь тут, поди, очень темно ночью! Фонарика у него, конечно же, не было; фонарики, с батарейками конечно, были большой ценностью. Не было и инструментов, навыка, тары… Нет, от этой идеи он сразу отказался — бомжевские приключения напитали его уже жизненной опытностью, недостижимой тому, прежнему Юристу.

Это был как пиратский клад, который нельзя унести частью и в одиночку.

Но, в конце концов, можно продать саму информацию! Он видел издалека — на улицу выходила какая-то тётка. Тут наверняка гражданские хомяки!

Продать информацию о захомяченном горючем воякам; а лучше — какой-нибудь банде! Они сейчас все при каких-нибудь объектах обретаются, говорят: оружейный склад, элеватор, пивзавод, маргариновое производство — где осталось хоть что-то ценное «из прошлого». Чего-то у них в избытке, а чего-то нет. Горючее вот всем нужно, всегда. Прийти к атаману, или как они там сейчас называются, и рассказать — так и так, знаю где много горючего. Почти ничейного. Укрываемого, эта, от нуждающихся. Могу показать!

За это не то что накормят до отвала, но и, мечталось ему, могут «взять в штат» — оказывать какие-нибудь мелкие услуги, при кухне, например,…

В общем он размечтался, отвлёкся, — и упустил момент, когда в его сторону, в сторону ангаров направились два мужика с собакой. Проклятая собака его и спалила… Теперь оставалось только изображать из себя безобидного дурачка. Отпустят, что не отпустить-то! Если удачно, жалостливо изобразить — то и покормить могут, бывает такое!

— Отпустите меня, пожалуйста, уважаемые сограждане; я ничего дурного вам не делал! — заныл он, — Очень, просто, кушать хочется! Очень-очень! Прямо вспоминаю, как кормил своих любимых, эта, коней! Овёсом, и этой, перловкой. Тогда кормил, — а сейчас самому прям так бы… сейчас бы этой самой… перловки!

— Перловкой, гришь, коней, кормил?.. — оторвавшись от полирования перстня, с сомнением переспросил Оберст, — А чо не манной кашей?

— Эээээ… — Юрист смешался. Чего он ляпнул про чем кормил коней? Хотел подвести к теме, что и его бы неплохо покормить. Но чёрт его знает, что там лошади едят. Овёс, кажись, точно едят.

— Манной… Шутите… Мне б перекусить что, и я б пошёл…

Больше всего он опасался не двух пожилых мужиков, а этой стайки малолеток: хорошо одетые, наглые; видно, что группа. И этот вот — у них, видно, вожак…

— Чо тут делал?

— Вынюхивал, гад! — высказал предположение Генка.

— Ясное дело! — согласился Степан.

— Шпион! — кивнул Фибра.

— Засланный! — в свою очередь предположил Лёнька.

— Пришить суку! — Шалый сунул руку в карман.

— Саша, Саша!.. — предостерегающе поднял руку дядя Саша. Положение у него было двусмысленное. Его уважали за, собственно, промзону; за возраст; за хозяйственность; а главное — как отца Генки. Даже в чём-то слушались, в бытовых делах, как с той же зарядкой. Но, в то же время он ясно понимал, что они, пацаны, Псы, включая его Генку — группа, — и управлять этой группой нет никакой у него возможности. И навыка такого нет. Да, уважают. До определённого предела. Но особого права голоса в «группе» он не имеет — ибо не «с ними», а «рядом». Как и Оберст. Как баба Лиза и женщины. Вот Алёнка наверняка голос имеет, к ней прислушиваются. Или Владимир, — его уважают и за деловую хватку, и за навыки; и, как говорил Генка, за умение классно играть на гитаре. А он, старый прапорщик Александр Васильевич Строков, нефига у них не котируется; во всяком случае не до такой степени, чтобы участвовать решающим голосом в судьбе этого вот бомжа.

— А чо, дядь Саш?? — запальчиво выкрикнул Вампир, — Отпустить??? Тут для дураков мы на всех стенах написали: не соваться, тут стреляют? А он — пролез!

Все, кроме Женьки, согласно кивнули. Пролез — пусть на себя пеняет.

Юрист позеленел. Дело стало приобретать нехороший оборот. Про «покушать» уже и речь не шла, — выбраться бы живым!..

— Саша, нельзя же так… это же… это же живой человек!.. — произнёс дядя Саша и примолк. Чёрт побери! Он ведь служил в Афганистане, было; ну, был простым техником при самолётах; а стоял рядом и батальон грушного спецназа, пили, бывало, вместе. Рассказывали тамошние… что в порядке вещей это на войне вообще-то — «зачистить лишних» и потенциально опасных. И тут — ишь, натоптано вокруг ангара! Но там-то война была. А здесь?.. Не, там не война — там «интернациональный долг» отдавали, будь он неладен; а тут на промзоне, что — война? Кто кому объявил? Псы — этому вот бомжу? Или вообще — всем?

— Это он пока — живой! — не согласился Степан, — Это можно поправить! Лехко!

Александр Васильевич опустил голову. Ничего непонятно что делать. И правда — не зря же он тут крутился; прямо возле самого ангара с топливными наливняками. А, пусть сами решают!

Он отвернулся. Оберст всё сосредоточенно, опустив глаза, полировал рукавом перстень на мизинце. Вертящийся под ногами Янычар недоумённо подскуливал.

— Грохнуть, да и всё! — подвёл черту Фибра. Шалый сунул руку в карман.

Юрист, понявший, что дело ну совсем-совсем плохо, трижды проклявший уже свою предприимчивость, толкнувшую его на проникновение на территорию с такими пугающими надписями на заборе, оцепенел от ужаса. От леденящего ужаса, от ощущения, что сейчас с ним сделают что-то страшное, расслабился и его сфинктер, и он громко, отчётливо дристанул. Прямо в штаны. Жидко, обильно и позорно.

— Фуу!! — державшие его за руки Генки и Степан отпустили его и резво отпрыгнули в стороны, — Фуу, да он обосрался!!

Остальные тоже сделали шаг назад от жидко обделавшегося, судя по звуку и вони, бомжа.

— Отпустите меняяя!! — с привизгом взмолился Юрист; и видя, что его уже не держат, а, стало быть, то физиологическое проявление, что с ним произошло, в какой-то степени и пошло ему на пользу, ещё и специально поднапрягся… и громким хлюпанием выдал себе в штаны ещё одну жидкую обильную порцию тёплой массы.

Вонь пошла невообразимая, все ещё отступили.

— Да он серет! — сообщил всем Лёнька, как будто это и до того было не ясно.

— Может он заразный?.. Может он «из этих?» — произнёс Оберст, и все невольно отшагнули ещё на шаг.

— Грохнуть засранца!! — Шалый выдернул из кармана нож-бабочку, провернул, мгновенно выпростав из него жало клинка…