Крэйг Томас - Дикое правосудие

– Я собираюсь предоставить вам отпуск, майор, – произнес он, цепляясь за формальность, как за последнее оружие.

Губы Воронцова раздвинулись в улыбке, но глаза оставались жесткими, как кремень. Раньше Трешиков не замечал у него подобного взгляда.

– Бакунин? – Трешиков не сумел скрыть своего замешательства. – Я так и думал. А перед кем он отчитывается?

– Откуда мне знать? – сердито выпалил Трешиков.

– Ты мог бы догадаться.

– Я не знаю.

– Успокойся, Игорь, и помни о своих гландах.

– У меня и в самом деле… – Трешиков не разобрал насмешки.

– …и пенсия, и дача, и жадная жена, Игорь. Я знаю.

– Тебе легко говорить, Алексей.

– Это ты избрал себе легкий путь, Игорь, – Воронцов вздохнул, его глаза наполнились болью. Казалось, разговор его утомил. Трешиков чувствовал себя оскорбленным в лучших чувствах, но любое выражение начальственного недовольства сейчас выглядело бы по меньшей мере нелепо. – Я это знаю. Сам пробовал.

– Послушай меня, Алексей, и не высовывайся, – пробормотал Трешиков.

– Я мог бы так поступить… раньше, – отрезал Воронцов. – Мы бы выдохлись, следствие уперлось бы в тупик, и все было бы нормально. Но они не могли ждать – верно, Игорь? Им некогда было дожидаться, пока это произойдет. Разве тебя хотя бы немного не задевает, что им насрать на любые правила? Они даже ведут себя не как обычные гангстеры. Их первый ответ – взрывчатка.

– Алексей, поверь, я вполне понимаю и разделяю твое возмущение. Но в итоге ты только…

– …сгинешь со всеми потрохами? Это я тоже знаю.

– Что же тогда?

– У меня нет выбора. Больше нет. Я докопался до самой сути.

Трешиков отпрянул, словно Воронцов объявил о том, что болен очень заразной болезнью. Ему было страшно. Алексей знал даже о том, что Трешиков никому не доложит об этом разговоре. Воронцов разбирался в его слабостях, знал о его жалости к себе и об остатках обычного человеческого достоинства, которые он пытался сохранять в самых тяжелых обстоятельствах.

– И я ничего… – начал Трешиков. Воронцов покачал головой. Трешиков подался вперед; на его лбу блестели капли пота. – Считай себя в отпуске. Это также означает, что расследование заморожено. Твоя команда будет реорганизована, люди получат новые назначения.

– Когда?

– Немедленно. Ради их же безопасности, Алексей. Подумай о них, каким бы ни было твое решение.

– Постараюсь.

– Будь осторожен, Алексей. Очень осторожен.

– Хорошо, – устало отозвался Воронцов. В его голосе звучало сожаление, словно у человека, навсегда прощающегося с земной жизнью ради чего-то большего.

Трешиков был очень испуган. Возможно, в других обстоятельствах он мог бы думать о Воронцове, как о непроходимом тупице, чье упрямство граничит чуть ли не с должностным преступлением… но не сейчас. Он встал, торопливо кивнул и направился к двери. Когда он оглянулся, Воронцов нарочно закрыл глаза.

Оказавшись в коридоре, Трешиков ощутил на себе взгляды всех членов команды Воронцова. К ним присоединился еще один оперативник, в котором он узнал Любина. Они расступились перед ним, но он чувствовал их враждебность. Было так, словно он вышел на некое пуританское судилище, где его вина автоматически доказывалась его обликом и поведением. Дураки, слепые идиоты!

Услышав, как распахнулась дверь, Воронцов открыл глаза. Дмитрий, Марфа, Голудин и Любин ввалились в больничную палату, смущенные и вместе с тем заинтересованные. Дмитрий устроился на краешке того стула, где сидел Трешиков, а Марфа села с другой стороны. Двое молодых людей остались стоять у двери, словно охраняя вход от непрошенных гостей. В определенном смысле так оно и было.

– Чего хотел старик? Очередное предупреждение?

– Именно так, Дмитрий. Якобы ради моего же блага. С той же целью он собирается реорганизовать следственную группу.

– Нет!..

– Может быть, это наилучший выход, Дмитрий… нет, выслушай меня. Старик смертельно испуган. Бакунин звонил ему, это очевидно. Но должен быть еще кто-то, кто стоит за Бакуниным. Наркотики, физики-ядерщики, инженеры… все это слишком умно для обезьяны из ГРУ. Вы меня понимаете?

Он поочередно взглянул на каждого из них. Один за другим они кивнули, похожие на расстроенных детей.

– Хорошо. Я хочу, чтобы вы поняли, насколько это опасно. Мы лишились последних остатков официальной поддержки. Нас бросили на произвол судьбы, и мне дали это понять. Вам ясно?

Воронцов внимательно смотрел на подчиненных. Голудин в сомнении переминался с ноги на ногу; лицо Марфы светилось энтузиазмом, который мог быть выражением невинности или безграничного доверия; Любин пытался сохранять сурово-сосредоточенное выражение лица; Дмитрий… что ж, Дмитрий оставался Дмитрием, тут уж ничего не поделаешь. Он не имел права брать себе в помощь никого, кроме Дмитрия.

– Послушайте, – устало сказал он. – Я пытаюсь наложить свинцовую примочку на раковую опухоль. Это все, что я могу сделать. Но моя голова торчит над парапетом, а ваши еще нет, – он потер свою обвисшую щеку, и трехдневная щетина заскрипела под пальцами в тишине. – Я пытаюсь напоить умирающего подкрашенной водичкой, которая не принесет ему никакой пользы. Но я не могу допустить, чтобы ваши жизни тоже пропали впустую. Вы понимаете?.. Действительно понимаете?

Он мучительно ощущал мольбу, звучавшую в его голосе. Он просил их о помощи, даже о защите – он вел себя как демагог, вбивая им в голову чуждую им идеологию.

– Не отвечайте, – прошептал он. – Просто идите.

– Что бы вы там ни говорили о свинцовых примочках, у нас есть кое-что получше, – выпалила Марфа. Она сердито посмотрела на двух молодых оперативников, словно приглашая их присоединиться к ней. – Тот героин… Коробки, в которых он хранился, – на них стоял штамп Фонда Грейнджера в Фениксе, штат Аризона. Сотрудники госпиталя, разумеется, причастны к контрабанде, но мы можем догадаться, кто должен стоять за этим…

Ее уверенность в себе как-то вдруг поблекла. Возможно, тревога или озабоченность заставили ее голос дрогнуть при следующих словах:

– Или не можем?

Голудин, казалось, находился на грани паники, но Любин с серьезным видом улыбнулся ему, и он немного расслабился, заимствуя уверенность у остальных.

– Или не можем? – саркастически повторил Воронцов.

– Тургенев, – произнес Дмитрий после короткой напряженной паузы. – Только он. «Грейнджер–Тургенев» – идеальное прикрытие для перекачки наркотиков, мы знали об этом с тех пор, как Шнейдер и Роулс вписались в картину. Постоянные перелеты туда и обратно, никаких проблем с финансированием и неприятностей с властями благодаря…

– …полковнику Бакунину и нашему шефу, – закончил Воронцов.