Сергей Самаров - Операция «Антитеррор»

– Еще могу объяснить для малограмотного состава управления внутренних дел, что «винторез» комплектуется прицелом ночного видения.

– Такого только нам в городе не хватало... – Мент всерьез расстроился. – Но это значит?.. – спохватился он вдруг.

– Это значит, что стреляли в него в то время, когда он лежал на козырьке подъезда. Его добивали с крыши или из окна соседнего дома. А может быть, и просто из автомобиля, – сказал Асафьев. – Тогда получается, что прав все же господин частный сыщик. Третий был. И этот третий контролировал всю ситуацию.

– Но «винторез»... – не унимался Лоскутков. – Это же не пистолет. Это уже серьезная штука.

– Это – чечены! – сказал я уверенно. – Они пытались его достать. Гаврош-Мария работает.

– Кстати, что ты там спрашивал у экспертов насчет «пальчиков»? – вспомнил Асафьев.

– Дактилоскопическую карту уже отправили в компьютерный центр. Теперь они вообще такие вещи не возят, сразу с компьютера переправляют. – В голосе мента звучала детская гордость. – Сейчас позвоню...

Он снова взялся за трубку.

– А ты со своего компьютера выведи запрос... – предложил я. – Он же у тебя подсоединен к сети.

Лоскутков не ответил, только применил тяжелую артиллерию – то бишь бросил на меня взгляд, продолжая накручивать диск телефонного аппарата. С компьютером подружиться он никак не может.

– Алло! Кто это? А... Майор Лоскутков. Вам прислали дактилоскопическую карту убитого сегодня? Да. Я на месте буду. Что? Хорошо. По всей картотеке. Не будет у нас, запросите общероссийскую. А... Давайте, давайте... Так... Записываю. Я сейчас узнаю. Сам узнаю. Ладно. Спасибо.

И он протянул Асафьеву листок с каким-то номером.

– Эти «пальчики» прошли по вашей ориентировке. Без имени, только под номером. Проверь.

– Если под номером, значит, проходят по какому-то нераскрытому делу. – Асафьев тут же перенял эстафету у телефонного аппарата. Стал звонить и спрашивать.

А я тут же воспользовался тем, что стол у мента завален бумагами, и перетянул чистый листок поближе к себе. Карандашом вывел: «Клофелин» и передвинул лист Лоскуткову. Тот не понял, хотел спросить, но я за спиной Асафьева поднял к губам палец, призывая мента к молчанию.

Асафьев закончил разговор. Асафьев задумался на три секунды. Асафьев повернулся ко мне всем корпусом.

– Если найти место, где жил этот покойник, то там можно отыскать и твой родной пистолет.

– Я знаю, – сказал я невозмутимо.

– Откуда?

Я показал на мента, который все еще держал мой листок перед собой. Асафьев заглянул туда.

– Правильно. «Пальчики» с бутылки, в которой была водка с клофелином.

– Значит, чечены!

– Значит, чечены, – в унисон за мной повторили майоры, а фээсбэшник еще добавил: – Пора включать активный розыск. И жесткие проверки...

– «Винторез» – это не шутка, – сказал Лоскутков. – Это уже война.

Он даже не знает, как он прав. Только дурак может думать, что война идет на Северном Кавказе. Война идет по всей России, потому что похоронки получают и в Вологде, и в Хабаровске, и в Якутске...

К хроническому недосыпанию в годы былой боевой службы я привык. Бывало, вообще по нескольку месяцев спать приходилось только урывками. Особенно в Афгане. Тогда казалось счастьем, если предстояло лететь в далекий район для проведения рейда. За время полета можно выспаться. Сейчас я былую форму давно потерял, поскольку в нынешней моей деятельности подобная бессонная выносливость ни к чему. И потому утром, поднявшись, беспрестанно зевал. Еще до Афгана при ведении боевых действий нам выдавали таблетки «экстази» как раз на такие случаи. Сейчас «экстази» признан наркотиком и, я слышал, в армии к приему запрещен. А мне сейчас, чтобы окончательно проснуться и начать заниматься делами, такая таблетка весьма сгодилась бы.

Вчера мы просидели с майором Асафьевым до четырех часов ночи. Разрабатывали все возможные варианты моего безупречного поведения в момент и после момента вербовки. И все варианты деятельности, связи и прочего необходимого тогда, когда я попаду к месту назначения. Насколько помню собственную службу, при подготовке операции варианты всегда прорабатывались целым коллективом специалистов, а не оперативными работниками, и даже проводились «игры» на случай нестандартных ситуаций. Сейчас же время не позволяло подготовиться основательнее. А уж про «игры» я и не вспоминал.

Естественно, я должен был идти «голым». То есть без всякой связи, без надежды на чью-то помощь в трудный момент. Единственное, что я получил от «заботливого» ФСБ, это два номера и web-адрес: идентификационный номер и код, с которыми я должен обратиться в особый отдел любой воинской части, если вдруг так сложится судьба, что меня возьмут в плен свои же. При наличии связи легко выяснить, что я собой представляю. И еще номер сотового телефона, куда смогу при возможности дозвониться. В Чечне давно уже не существует простых телефонов. Живут, как при шведской модели социализма. Только сотовые. Круто! А мы еще считаем эту республику дикой.

Утром, когда я встал, голова протяжно и нудно гудела – некое подобие сирены атомной тревоги, и общее состояние организма было почти такое же, как после водки с клофелином. Пришлось долго принимать прохладный душ, чтобы прийти в себя и отправиться в гараж.

Очень меня интересовал в это утро Леня Проханов, и потому я не мог себе позволить отоспаться дольше обычного. Что сейчас происходит с подполковником и как он находит с чеченами общий язык? После того как вчера вечером потеряли человека, они должны быть злы, как настоящие волки, и винить во всем происшедшем ягнят из спецназа, которые обнажили зубы. Впрочем, волки между собой редко дерутся насмерть. Они звери хоть и трусливые, но культурные. А чеченам пришлось добить своего. Значит, вдвойне они злы. И могут сорвать зло на инвалиде-подполковнике или на его дочери. Хочется надеяться, что Леня не даст себя в обиду. Впрочем, он им нужен живым и дееспособным, иначе не заводили бы такую большую игру.

Один вопрос мы с Асафьевым даже совместными усилиями выяснить не смогли, хотя вопрос этот при определенных обстоятельствах должен и может оказаться очень важным. Какие гарантии потребуют волки от ягнят, которых смогут принудительно завербовать? Ладно, со мной почти все ясно. Я скрываюсь от правоохранительных органов. Но опять же, кто мешает мне смотаться и от чеченов? Пойду на принцип, добуду документы, чуть-чуть меня омолаживающие, потому что во французский иностранный легион принимают только до сорока лет, а мне как раз сорок, – и рвану в Марсель на вербовочный пункт. А с Прохановым вообще ситуация скользкая. Он соглашается, разумеется, только в том случае, если освобождают его дочь.