Игорь Приходько - Жесткй вариант

Мы рванули в жаркий, сухой просек. Едва захлопнулась вентиляционная дверь (отчего заложило уши, как в самолете), из глубины, будто под нами, раздался глухой взрыв. Почва ударила по подошвам, сверху посыпалась, застучала по каскам и спинам порода. Раскатистый грохот падающих обломков нарастал на протяжении нескольких секунд, потом внезапно оборвался, и наступила звонкая тишина…

— Саперов не надо, но и назад хода нет. — В ушах так звенело, что я не понял, кто произнес эти слова, показавшиеся всем нам ужасно смешными.

От усталости, напряжения, сознания, что уготованная смерть по счастливой случайности нас миновала, мы хохотали минуты две.

Я хотел высказать предположение, что кто-то положил под колесо башмак или щепу, а когда я открыл путь воздушному потоку, вагонетка переехала через препятствие, но не успел: Михеич привстал, звучно втянул носом воздух, затем — еще раз, и прежде чем он успел что-то сказать, мы сами почувствовали запах угарного газа: штрек пересыпало — направление воздушного потока изменилось.

— Ну, Михеич! Теперь выводи, — упавшим голосом произнес Сумароков.

Старик подхватился, поправил ремень и запихнул за пазуху завернутый женой традиционный «тормозок», который так и не успел развернуть.

— Ходко давай! — бросил нам, проворно перебирая по гнилым шпалам ногами. — Яйца мне отрезать, что я вас сюды без самоспасателей повел! — сплюнул досадливо. — Черти!

Мы продвигались по просеку, пригибаясь, переходя на гусиный шаг, проползая под завалами. Михеич шел впереди, обирая палкой нависавшие породины и каждый раз предупреждая простым и понятным шахтерским окриком: «Бойся!» Дальше воздух становился чище, но стоило остановиться, как гарь настигала, мешала вдыхать полной грудью, через пять секунд начиналась резь в глазах и в голове постукивали тревожные молоточки. Володя пыхтел, как самовар, кашлял и отплевывался Михеич — я удивлялся, что они еще держатся, если даже мои тренированные ноги просили пощады.

К счастью, идти пришлось недолго: старый шахтер остановился, поднял руку и свернул в нишу.

— А ну, подсоби, сынок, — ухватившись за крышку люка в почве, крякнул он.

Вертикальная выработка уходила вглубь настолько, насколько хватало мощности «коногонки». Внизу блестела вода. Михеич первым поставил ногу на деревянную ступень лестницы, но доска тут же провалилась под ним — я едва успел схватить его за рукав. Оказалась насквозь прогнившей и вторая ступенька.

— От, зар-раза такая! — досадливо сплюнул Михеич, когда я вытащил его в нишу. — По веревке они спускались небось.

Веревки у нас не было. Угарный газ, просачиваясь в щели вентиляционной двери, подступал. Я попробовал сползти по стойке наклонной лестницы, обхватив ее руками и ногами: по первому пролету — получилось, хотя понадобилось значительное усилие — неизвестно, как с этим справятся мои спутники.

— Сколько здесь пролетов? — крикнул я Михеичу.

— А бес его маму знает, — был ответ. Судя по глубине, пролетов было восемь-десять, итого — метров сто пятьдесят. Если нижний горизонт окажется затопленным, придется возвращаться, подтягиваясь на руках, а с этим уже не справиться и мне.

— Не могли они по веревке спуститься, — послышался голос Сумарокова сверху. — Как бы они верхний конец отцепили? Есть дальше выход?

— Целых три. Только не вниз, а вверх, но до них теперь не дойти — задохнемся.

Пока они переговаривались, я преодолел еще пару двухметровых пролетов. Из всех опробованных ступенек уцелело только три, но в третьем отсеке меня ожидал приятный сюрприз: ржавая, шаткая, но все-таки металлическая лестница!

Помогая друг другу, мы спустились на нижний горизонт. Воды там оказалось всего-навсего по пояс. Старику было совсем плохо, он бодрился, но потом позволил нам взять его под руки и волочь по воде. Мы понимали, что обратного хода все равно нет, и потому шли вперед без оглядки. Ощущение, что подземная река медленно, но мелеет, придавало сил. Постепенно спадала жара. Повеяло свежим (по сравнению с этой выгребной ямой) ветром.

— К шурфу идем! — принюхался старик.

Лампа его почти совсем села, наши с Володей еще работали, мы включали их попеременно. У места, где воды было по щиколотку, мы присели на сложенные в штабель рештаки, перемотали портянки.

Дальше начинался уклон. Разбитые, полугнилые поперечины на настиле людского ходка помогали идти вслепую, экономя свет. Путь казался нескончаемым, я начал считать шаги, но бросил это занятие на тысяче, сочтя его бессмысленным. Омерзительные крысы тыкались в ноги, выпрыгивали из-за бута. В двадцать пятый раз стукнувшись башкой в породу, торчавшую из то и дело менявшей высоту кровли, я с ужасом представил себе, что было бы с моей головой, позволь мне Михеич пойти без каски.

Часа через два мы вышли к шурфу.

— Осторожно, — замедлил я шаг, высматривая очередную растяжку.

Ее не было. Внизу под высоким голубым квадратом неба лежали останки человека. Крысы не оставили ничего, что могло бы свидетельствовать о давности убийства или принадлежности скелета. Свалился этот человек сам, был ли сброшен — не подлежало сомнению лишь то, что он упал с высоты: кости рук, ног, позвоночник были переломаны, несколько ребер лежало в стороне.

Мы с Володей склонились над ним. В грудине и черепе пулевых отверстий не нашли, зато нашли лоскут одежды, а поодаль — кусок обувной кожи с пистонами для шнурков и наконец самую главную вещь: большой нож с широким лезвием, выбрасывающимся нажатием кнопки. Налет ржавчины был незначительным, нож пролежал здесь сутки-двое; кнопка сработала, и я увидел на лезвии выгравированную букву С. Такие штуки ни отечественная, ни импортная промышленность не выпускала: нож явно был сработан в зоне.

— Э-ээй!! — донесся сверху голос Вани Ордынского.

Для нас он был сродни человеку, первым встретившему космонавтов на Земле. Он о чем-то спрашивал, но до него было, по словам Михеича, восемьдесят метров. Их предстояло преодолеть по лестнице вертикально. Троса в багажнике моих «жигулей» не оказалось, а жаль: подняли хотя бы бедного старика. Думаю, что это был его последний прижизненный спуск под землю.

На-гора нас встречали полуденное солнце и сержант Ордынский. Я поднимался замыкающим — на случай, если придется ловить кого-то из моих спутников на лету. Первым, что я увидел, представ пред ясным днем, было городское кладбище. В отличие от тех, что жили за его оградой, я вернулся из-под земли. Справа послышался нарастающий шум поезда, как оказалось, Москва — Градинск, который у меня ассоциировался теперь с летящей под уклон вагонеткой.

У Володи Сумарокова мысль работала по-другому.

— Поезд, Веня! — воскликнул он и посмотрел на меня невыразительным взглядом. Кроме этого невыразительного взгляда, на его черном лице ничего не было.