Гарольд Койл - Крещение огнем

Но ни камера Теда, ни микрофон Джо Боба не могли уловить растущей озабоченности и тревоги Джен. Одним из слагаемых успеха являлась способность видеть и понимать то, что скрыва­ется за сюжетом, который она снимала, и доносить это понима­ние до своей главной аудитории — простых американцев. В боль­шинстве репортажей Джен умела оставаться в стороне, не при­нимая слишком близко к сердцу то, о чем шла речь. Но теперь это давалось ей все труднее и труднее.

Сейчас она понимала, что перемены в Мексике были столь же необходимы, как и стягивание части американских и мекси­канских войск к границе. Для Соединенных Штатов это означа- до защиту от загадочных рейдов, мексиканцы же, соответствен­но, реагировали на развертывание американских войск. Все это было вполне понятно, но не требовало большой сообразитель­ности и осознание того учто присутствие войск, как и произо­шедший четыре дня назад инцидент с перестрелкой, может вызвать более масштабные конфликты.

Как ни страшила Джен конфронтация между ее родиной и Мексикой, еще больше волновал ее ответ на вопрос: на чьей она стороне? Как может она, американка, продолжать объективные репортажи о действиях Совета тринадцати, зная, что в этот са­мый момент его заботит одно: как уничтожить побольше ее со­отечественников? Особенно это касалось полковника Гуахардо. Для Филдс он стал олицетворением новой революции. Она была уверена, что этот человек способен использовать в своих целях любого и избавиться от него, как только эти цели будут достиг­нуты. И хотя Джен знала, что он — образованный, воспитанный человек, примерный семьянин и умеет быть по-своему обаятель­ным, она видела и его темную сторону — черную и бездонную, как угольная яма.

Работу над репортажами осложняло еще и то, что Скотт Дик­сон, человек, которого она любила, теперь активно вступил в иіру. И если Гуахардо в глазах Джен олицетворял Совет тринад­цати, то Скотт стал для нее символом американского солдата. С тех пор как на защиту границы была брошена Национальная гвардия, особенно в последние два дня, Джен то и дело слышала и видела то, что лишь усиливало ее опасения и тревогу. Амери­канские солдаты, охраняющие пограничный пункт в Браунсвил­ле, перестали быть для нее просто реквизитом, фоном, который можно использовать в очередном репортаже. Это были живые люди, солдаты, как и ее Скотт. Во время интервью с командира­ми и старшими офицерами Джен ловила себя на мысли, что думает о Скотте: ведь они выглядели, говорили и действовали совсем как он, от них исходил точно такой же запах. Тонкий, сдержанный юмор и чуть надменная самоуверенность — все это роднило их со Скоттом, и то, что они высказывали во время интервью, она не раз слышала от него. Медленно и неизбежно история начинала принимать личную окраску, и это тревожило ее. И хотя пока это было лишь предчувствие, смутное беспокой­ство, она не могла от него избавиться, потому что знала: очень скоро оно проявится в полной мере, и тогда ей придется что-то делать.

И сегодня, накануне Дня труда, когда Техас готовился к путе­шествию в неведомое, Джен который раз задавала себе вопрос: долго ли еще она сможет освещать кризис с той холодной бес­пристрастностью, которую все привыкли от нее ожидать? И как ей теперь вернуться в Мехико и беседовать с членами Совета с той же профессиональной любезностью,, как и прежде? Ее не особо заботили воспоминания о той критике, которой подверг­ли американцы своих соотечественников, оставшихся в Багдаде во время кризиса в Персидском заливе. Джен и раньше доводи­лось терпеть нападки, она даже по-своему любила подразнить гусей. Нет, на этот раз дело было совсем в другом. Ей претило находиться рядом с людьми, которые, при всей оправданности мотива и справедливости принципов, могли принести смерть че­ловеку, которого она любила. Вот, что не давало Джен покря, снова и снова заставляя ее задуматься над необходимостью при­нять какое-то решение.

Ей и в голову не приходило, что от ее решения ничего не зависит. Но в эти дни подобное заблуждение было вцолне обыч­ным, так как гораздо более умудренные люди и в Мехико, и в Вашингтоне продолжали вести себя так, будто они по-прежнему владеют ситуацией. Единственная разница между ними и Филдс заключалась в том, что они не желали прислушаться к своим предчувствиям и опасениям. Напротив, они отмахивались от по­добных мыслей, считая их чепухой, и продолжали поиски "пра­вильных", "разумных" решений, к тому же, приемлемых с поли­тической точки зрения, не ведая, что таких решений просто не существует.

Встряхнувшись, полковник Гуахардо встал из-за небольшого письменного стола, который он поставил для себя в оператив­ном центре, и подошел к карте, висевшей на противоположной стене. Несколько секунд он стоял перед ней, заложив руки за спину, внимательно изучая расположение символов, обозначаю­щих американские части, развернутые вдоль границы. Когда это занятие ему наскучило, он направился к столу, где сидел дежур­ный заместитель начальника разведывательного отдела, просмат­ривая поступающие донесения и делая заметки для себя и своих подчиненных, но тот, успевший привыкнуть к Гуахардо, не об­ратил на полковника никакого внимания, и продолжил возиться с бумагами, которые поступали быстрее, чем он успевал их об­рабатывать.

Тогда полковник перешел к столу, за которым сидел замести­тель начальника оперативного отдела. Он, как и его коллега, просматривал поступающие донесения, готовясь приступить к составлению сводки действий мексиканских вооруженных сил за истекшие двенадцать часов, и тоже не обратил внимания на Альфредо. И дело было не в том, что офицеры — оба в чине майоров — проявляли неучтивость к высшему чину. Просто оба знали: если они станут разговаривать с полковником всякий раз, когда он подойдет и заглянет через плечо, у них не останется времени на работу. Они понимали, что Гуахардо томится от без­делья, что это его раздражает и он готов заняться чем угодно, лишь бы избавиться от этого состояния. Вот поэтому-то он и бродит по оперативному центру как неприкаянный. Для тех, кто там работал, это порой превращалось в тяжкое испытание, но что делать: как-никак, полковник — министр обороны, опера­тивный центр принадлежит ему, а значит, он волен поступать, как ему заблагорассудится, остальным же придется терпеть и помалкивать.

Побродив бесцельно по комнате, Альфредо подошел к двери, ведущей в главный коридор, обернулся и оглядел помещение.

"Все работают, все чем-то заняты, — подумал он, — все, кро­ме меня. Должно же и для меня найтись какое-то полезное дело, что-то такое, что бы не мог сделать никто, кроме меня. Вот только что именно?", В данный момент ничего стоящего ему в голову не приходило. Пока американцы не закончат разверты­вать свои части и не обнаружат свои истинные намерения, необ­ходимости в действиях нет. Все части мексиканской армии уже завершили развертывание или вот-вот завершат в соответствии с военными планами. Каждый из подчиненных ему командиров знает свою задачу и выполняет ее. "Выходит, — размышлял Гу­ахардо, — я так превосходно все спланировал, что на время остался без работы. Откуда же тогда такое беспокойство?".