Фредерик Дар - Голосуйте за Берюрье!

Я исповедую эту девицу. Есть ли у нее любовники? В этом не было бы ничего удивительного, учитывая ее возраст и физические данные. Она отвечает, что свободна сейчас, что я ее подхватил как раз после разрыва... Меня это заинтересовывает, и мое возбуждение передается также и уху.

– Как может мужчина вас покинуть? – возмущенно взрываюсь я. – Это просто немыслимо.

– Не он меня покинул, а я его!

– Это другое дело. Только не говорите мне, что он вам изменл: я не могу это ни допустить, ни потерпеть.

Она становится серьезной, ее скулы каменеют, взгляд делается неподвижным.

– Нет, это гораздо серьезней.

– Да что вы! Расскажите мне все, любовь моя!

Вместо сорока восьми нас окружают теперь сто двенадцать любопытных, словно японцы в сингальских джунглях во время последней войны. Они сдерживают дыхание, надеясь увидеть заключительную часть наших игр. Девчонка ничего не замечает.

– Я узнала, что этот человек – коммунист! – говорит она.

– Что вы говорите?

– Да, вы не ослышались, – отвечает она живо. – Коммунист.

Я этого не знала. Он был элегантен, благороден. Граф все-таки, и я ему верила. Но, увы! Все рушится. Представляете себе эту шекспировскую драму? Я, дочь великого князя Банничкова, укрывшегося во Франции, разоренного Советами, являюсь любовницей какого-то коммуниста! Я думала, что убью его.

– Расскажите-ка, расскажите-ка мне об этом, это захватывающе. Я понимаю ваши страдания, моя дорогая. И я разделяю ваш справедливый гнев.

Она ловит божью коровку, которая ползет по шву ее чулка, целует ее и возвращает ей свободу.

– Я познакомилась с ним в Париже. Я любила его два года и принадлежала ему.

Это устаревшее изысканное выражение вызывает во мне восторженное тремоло.

Когда в середине двадцатого века девушка заявляет вам по поводу какого-нибудь хмыря, что она «принадлежит» ему, есть отчего взять в руки свои мужские причиндалы, прокалить их с помощью паяльной лампы и окрасить суриком, не так ли?

– Трогательно, – изрыгаю я, – бесконечно трогательно! Ваша жизнь – это роман! Как это прекрасно, как величественно, как великодушно!

Садисты Булонского леса придвигаются на двадцать сантиметров ближе к нам.

Она продолжает.

– Десять дней назад мой друг прислал мне избирательный плакат. На нем под серпом и молотом была его фотография. Как я не умерла в этот момент? Этот вопрос я буду задавать себе всю оставшуюся жизнь. О, человеческий организм более устойчив, чем думают.

– Конечно, – соглашаюсь я. – И что вы сделали?

– Я порвала с ним.

– По телефону?

– Да. Он не заслужил даже прощального письма. Я сказала ему, что запрещаю меня видеть, что я испытываю к нему лишь ненависть и презрение.

– Настоящий кусок жизни! – вкрадчиво говорю я. – Похоже на пьесу Бернстайна, ухудшенного Жоржем Онэ!

– Да, похоже.

Необычайно красивая слеза блестит на ее ресницах. Она моргает, и слеза падает в траву, как капля утренней росы! Ой-ой-ой! Придется принять таблетку аспирина – что-то творится с моей головой.

– И как же этот граф отреагировал?

– Он был в отчаянии! Он умолял меня по телефону! Он клялся, что, если я порву с ним, он покончит с собой. Он открыл ящик стола и сказал, что берет пистолет.

Ноги моего дыхания запутываются в сетях моего изумления.

– Что было дальше, моя нежная красавица?

– Я повесила трубку. Я терпеть не могу угнетающих сцен.

– Он покончил с собой? – каркаю я.

Она пожимает плечами.

– Ну что вы, мужчины слишком трусливы!

Я предпринимаю усилия, достойные похвалы, чтобы восстановить ритм моего дыхания.

– Скажите, прекраснейшая Наташа, очарование глаз, восторг сердца, вы, которая посрамляет розы и заставляет бледнеть утро, вы когда-нибудь читаете газеты?

– Конечно, – говорит она. – Я читаю «Ар», «Кандид» и «Минют».

– Я хочу сказать, ежедневные газеты!

– Нет, – возмущается моя прекрасная блондинка. – Конечно же, нет. Я ненавижу эту скандальную прессу, которая причиняет нам столько зла.

– А телефонный разговор, о котором вы говорите, – это было утром на прошлой неделе? Точнее, во вторник?

Она широко открывает глаза и рот. Ее грудь высоко поднимается. Брови удивленно изгибаются.

– Да, откуда вы это знаете?..

– Я забыл вам сказать, что я обладаю даром ясновидения.

– До такой степени? Это потрясающе!

Она опрокидывается на лужайку и смотрит в голубое небо, в котором застыли легкие облака.

– В самом деле, именно во вторник на прошлой неделе. Вы фантастический человек, – невнятно говорит она, проводя своим шаловливым языком по пухлым губкам.

Я награждаю ее страстным поцелуем.

Когорта наблюдателей испускает вздох и придвигается к нам еще ближе.

– У меня есть лишь один недостаток, – говорю я. – Я являюсь руководителем партячейки своего квартала.

Она фыркает, встает, дает мне пощечину и убегает. Я ее не останавливаю. Мне больше нечего ей сказать, и я знаю, где ее можно найти. Расстроенные садисты рассеиваются по лесу.

Я направляюсь в свою конуру. Каждый раз, когда мне приходится провести недели две вдали от нее, по возвращении меня всегда удивляет ее странный запах. Это запах администрации. Старая мебель, старая драпировка, старые бумаги. У старых бумаг, заметьте, запах не одинаков. Он зависит не столько от качества бумаги, сколько от текста, который на ней напечатан.

При одном и том же качестве бумаги пачка уведомлений имеет другой запах, нежели пачка ордеров. Попробуй пойми почему! Архивная регистрационная книга пахнет иначе, чем регистрационная книга бакалейщика.

Я рассыпаю приветы и шутки. Затем поднимаюсь в отдел уголовной картотеки. Сотрудник отдела говорит мне, что он как раз получил через курьера фото одного типа, некоего Матье Матье. Я беру снимок. На нем изображена группа рыбаков, снятых с гирляндой форели. На заднем плане виднеется невзрачное лицо. Кто-то из Белькомбежской полиции обвел его жирным кружком.

– Можно увеличить эту рожу, – говорю я. – Надо бы отнести фото в лабораторию.

Но папаша Катаплазм, король уголовной картотеки, встряхивает своим яйцеобразным черепом, который похож на суппозиторий, смонтированный на подшипниках.

– Не стоит, обойдемся лупой.

Он берет вышеозначенный оптический прибор и углубляется в изучение снимка. У этого человека, поверьте мне (а если не верите, пусть вам выкрасят щеки ртутно-хромовой краской), так вот, у этого человека, повторяю я, поскольку у вас совсем нет памяти, мозг, способный посрамить ЭВМ фирмы И.Б.М.

– Я узнаю этого господина, – неспешно произносит он из-под своих усов старой крысы.

– Не может быть. Вы знаете Матье Матье?

– Это не его фамилия. Имя, да... действительно Матье. Вспомнил! Матье Матиас! Могу даже вам сказать, что он разыскивается полицией. Хотя уже нет, из-за срока давности...