Леонид Влодавец - Атлантическая премьера

Я опять увидел давнишнюю картинку: прыжок без парашюта. И опять была яркая, цветная, где все кончилось хорошо, а потом — серая, мутная, где меня отбросило от Суинга. Только теперь на блеклой картинке я увидел стремительно приближающуюся землю, и чем быстрее приближалась земля, тем ярче становилась блеклая картинка. Когда все слилось в какую-то муть, опять наступила чернота.

Вроде бы я все это уже переживал. Ощущения придуманное(tm), воображаемого мира, не было.

Тьма медленно рассеялась, я увидел голубоватый потолок с лампой и физиономию врача с марлевой стерильной маской на лице. Была тупая боль во всем теле, но она медленно угасала. Глаза смотрели с трудом, лишь кожа и волосы головы ощутили, как на них надевают какой-то обруч с проводками, потом опять все померкло, и я увидел себя совсем маленьким, наверно, двухлетним, идущим рядом с мамой и нашей огромной собакой Рэдди. Я очень боялся ее, хотя это была добрая и преданная ньюфаундлендиха, которой и в голову не пришло бы меня кусать. Но я ее все равно боялся. Она открывала пасть, оскаливала зубы, и мне становилось страшно. Это было первое впечатление детства, и одно из немногих воспоминаний, которые моя память донесла с той поры до наших дней.

Потом мне привиделась поездка к умирающему деду, мой первый оставшийся в памяти день рождения и торт с четырьмя свечами…

А дальше вдруг потекли в ускоренном темпе все события, что держались у меня в памяти. Я увидел школу, каких-то знакомых и незнакомых, но запомнившихся людей, вербовочный пункт, где я любовался дядей Сэмом и потешался над его призывом: «Я хочу тебя!» Дальше пошел Вьетнам, Ангола, Родезия, встреча со старым приятелем, посещение бюро по торговле недвижимостью, тренировочная база, тесты, безликие фигуры инструкторов и однокашников… Прыжок без парашюта…

Вот тут что-то оборвалось, мигнуло, как в кинотеатре, когда заканчивается один ролик и киномеханик забывает вовремя включить второй проекционный аппарат.

Я увидел длинный ряд металлических кроваток с веревочными сетками по бокам. Я стоял во весь рост, упираясь в эту сетку ногами и руками, держался за стальной никелированный прут, а в ближней соседней кроватке стоял другой ребенок и улыбался мне. Его голова была коротко-коротко острижена. Моя — откуда-то я это знал — тоже. Я прогыгыкал что-то и растянул рот до ушей, а затем я и тот, что стоял напротив меня, стали приплясывать и смеяться. Отчего — не знаю.

Откуда-то появилась женщина в белом халате, и крикнула, а потом больно шлепнула и меня, и того, кто был в кроватке напротив. За что? Я завизжал во всю глотку, а она, эта тетка в белом халате, еще раз шлепнула меня и крикнула:

— Заткнись! Заткнись, байстрюк!

С тех пор я запомнил, что, если говорят «заткнись», надо молчать и не плакать, иначе будет больно.

После этого опять мигнуло, и я увидел стол, на котором стояли многочисленные одинаковые тарелки, алюминиевые ложки, вилки и эмалированные металлические кружки.

— Сегодня мы отмечаем день рождения следующих наших воспитанников… — объявил женский голос. К говорившей я сидел спиной и не видел ее, но откуда-то знал: это Лидия Сергеевна, кто она? Почему я понимаю этот язык? А почему бы нет, ведь это же русский, мой родной…

— … Андрея Васина, Наташи Ивановой, Коли Короткова, Саши Половинке, — завершила свое объявление Лидия Сергеевна. И едва она произнесла «Коля Коротков», как я непроизвольно сказал себе: «Это же я!»

Тут все закрутилось и замешалось в какую-то странную фантастическую смесь. Мелькнула пещера, железные двери, винтовые лестницы, бетонные своды. Что это? Объект Х-45 на Сан-Фернандо или подземная железная дорога в Германии? Или, может, это на подступах к асиенде «Лопес-23»? Самолет, парашюты, оружие… Это перед высадкой на Хайди или в советской учебке? Почему мне одновременно близки числа 30 и 20? Сколько мне лет?

Яркие и мутные картинки без начала и конца мелькали в голове, сливаясь и переплетаясь. Женские лица, мрачные фигуры не то охранников Соледад, не то моих коллег, перестрелки в ночных джунглях — это Вьетнам, Хайди или Африка? А где я выловил таракана из котелка с кашей, в России или в Германии? Почему «Дороти» кажется похожей на речной трамвай, она в три раза больше? А разве я вообще был когда-либо на море? Неужели я летал на вертолете? Кто меня учил и когда? Я не должен, я не мог, я не убивал! Я — Коротков Николай Иванович!

Но я был Брауном. Его душа была у меня внутри, а мое собственное «я» было подавлено, упрятано куда-то внутрь, в темные чуланы памяти. Теперь все вдруг выскочило, развернулось, заставило потесниться пришельца. Но не изгнало его вовсе. Он остался. Две нитки свились в одну. Там, в начале, было два отдельных хвостика: один подлиннее — его, второй — покороче — мой. Эти нитки свились в тот день, когда немцы бундесы отдали меня штатнику и я попал на операционный стол. Они затолкали в меня его память, и она стала моей!

По-моему, в этот момент я не выходил из забытья. Мне вообще было очень непросто отличить реальность от бреда и фантазии, воспоминания одного и воспоминания другого. Время от времени утомленный, перегруженный мозг отключался, все проваливалось, исчезало, а затем вновь возникало, бродило, путалось и смешивалось. Куски и обрезки воспоминаний цеплялись один задругой, выстраивались в цепочки и звенья. Однако то и дело не хватало какого-то колечка, чтобы эта цепочка соединилась. Воистину, это была настоящая головоломка.

В перебаламученной памяти вдруг появился третий. А почему вдруг Коротков? Я — Браун! Или нет, я — Анхель Родригес, хайдийский партизан. Я работал в порту, был профсоюзником и меня застрелила полиция… Идиотизм! Не может быть. Я жив. У меня все в порядке. Я прилетел с Марселой. Она моя сестренка, и наша мама живет в Оклахоме. Погоди, это выходит, я спал со своей сестрой? Святая Мадонна, я же коммунист, этого делать нельзя! А разве коммунисты верят в Бога? По-моему, я католик. Моя бабка по материнской линии настояла на этом. Тьфу, ерунда какая! Бога нет и быть не может, потому что космонавты слетали на небо и все проверили. Это я помню с детдома. Правда, иногда мне казалось, что это не так, но, хрен его знает, лучше помалкивать. А то еще прицепятся, я ж в ВЛКСМ записан… А где билет? У меня его бундесы забрали. И военный билет забрали. Зачем? Какая разница…

Я то начинал думать по-русски, то сбивался на английский или на испанский с хайдийским акцентом.

Но все же, кто была Киска? Что там стряслось на этом чертовом самолете? Перстеньки! Перстеньки! Чертовы перстеньки с минусом и плюсом. Что-то замкнулось, и Киска сделала что-то такое, что уничтожило самолет. Зачем? Для чего?

Я опять полетел вниз без парашюта. Проклятый Свинг не дотянулся! Я не влез в лямку, до нее было четыре фута. Меньше полутора метров. Я разбился! Насмерть? Нет, жил какое-то время. Они вытащили из моей башки все, что там находилось, и всунули в голову этого русского сопляка. А я — мертвец! Меня нет вообще. Ричард Стенли Браун числится покойничком… Ахинея! Это он, он разбился, а я — живой. Я Анхель Родригес, я спрыгнул на Хайди с тысячи футов и нормально приземлился. Капитан, Комисcap, Малыш, Пушка, Камикадзе, Киска — все они погибли, а я — остался. Я — жив. При чем здесь Коротков? Откуда он вообще тут, в Америке? Его в Германию служить отправляли. Он же в Германии был! В Гэдээрии! Да, случайно залез к бундесам. Они его забрали. Но не в Америку же его увезли? А я тут родился, в Сан-Исидро, на Боливаро-норте. От порта — два шага, Я даже помню, по каким улицам надо было идти на работу. Правда, почему-то только по фотографиям, А может быть, это Короткова обучали легенде Родригеса? Ведь Родригес — труп. Его команданте Киска в поминание записала. По радио объявляла…