Раймонд Чэндлер - Высокое окно

— Знаешь X. Р. Тигера?

Он задумался:

— Крупный, пожилой, неряшливо одет. Ногти грязные, как у меня. Кстати, сегодня я его что-то не видел.

— Как ты думаешь, управляющий пустит меня к нему в кабинет?

— Уж больно он вредный, наш управляющий. Я бы к нему не обращался.

Тут старик очень медленно повернулся и взглянул на, стену кабины. Над ним на большом металлическом кольце кисел ключ. Запасной ключ от всех дверей. Опустил голову, затем встал с табурета и сказал:

— Пойду в туалет схожу.

Пошел. Когда дверь за ним закрылась, я снял со стены ключ, вернулся к конторе Тигера, открыл ее и вошел.

Небольшая приемная без окон, на обстановке явно сэкономили. Два стула, плевательница из магазина уцененных товаров, торшер из подвала какого-нибудь захудалого универмага, крашенный темной краской деревянным стол со старыми иллюстрированными журналами. Дверь у меня за спиной автоматически захлопнулась, и стало бы совсем темно, если бы через застекленную дверь не проникли слабый свет. Я включил, дернув за шнур, торшер и подошел ко второй двери против входа. «X. Р. Тигер. Кабинет». Не заперто.

Квадратная комната с двумя выходящими на восток голыми окнами и очень пыльными подоконниками. Вращающееся кресло, два стула, оба грубо крашенного дерева, прямоугольный письменный стол под матовым стеклом. На столе пусто если не считать потрепанного регистрационного журнала, дешевого письменного прибора и круглой стеклянной пепельницы с пеплом от сигары. В ящиках стола пыльные бумажные папки, несколько железных скрепок, канцелярские резинки, огрызки карандашей, ручки, ржавые перья, использованная промокательная бумага, четыре негашеные марки по два цента, а также несколько почтовых бланков, конверты и незаполненные счета.

В железной мусорной корзине полно хлама. Минут десять я тщательно в ней копался, пока наконец окончательно не убедился в том, что уже знал и так: Х. Р. Тигер был протезистом и обслуживал зубных врачей из бедных районов города. Такие врачи обычно снимают убогие помещения на втором этаже без лифта, над магазинами. Сами заниматься протезированием они не могли, так как не имеют ни навыка, ни оборудования, и предпочитают заказывать зубные протезы у таких же, как и они, одиночек, а не в больших хорошо оборудованных, богатых лабораториях, где им не дадут кредита.

Одну вещь я все-таки нашел — домашний адрес Тигера, записанный на квитанции по счету за газ. Тобермен-стрит, 1354 Б.

Я выпрямился, запихнул мусор обратно в корзину я подошел к деревянной двери со словом «Лаборатория». К новому автоматическому замку ключ лифтера не подходил. Ничего не поделаешь. Я потушил торшер в приемной и вышел.

Лифтер был опять внизу. Я его вызвал и, когда он поднялся, вошел в кабину и незаметно для Папаши Гренди повесил ключ на стену. Ключ звякнул. Лифтер усмехнулся.

— Уехал, — сказал я. — Вероятно, еще вчера вечером. Все вынес. Стол пустой.

Папаша Гренди кивнул.

— Тащил два чемодана, — сказал он. — Я даже внимания не обратил. У него всегда в руке чемодан. Видать, носит в них свою работу.

— Какую работу? — спросил я, когда лифт со скрежетом остановился. Спросил просто так.

— Как какую? Негодные протезы для старых дураков вроде меня.

— А еще говоришь «неприметлив», — сказал я, когда передо мной распахнулись дверцы в вестебюль. — Такие, как ты, с пятидесяти шагов замечают, какого цвета глаза у колибри.

Старик хмыкнул.

— Что этот Тигер сделал?

— Поеду к нему домой и узнаю. Но, скорее всего, он отбыл в неизвестном направлении.

— Я бы поменялся с ним местами, — сказал Папаша Гренди. — Даже если он доехал только до Фриско и его там сцапали, все равно бы поменялся с ним местами.

Тобермен-стрит. Широкая пыльная улица за Пайко. Квартира 1354 Б выходила окнами на юг и находилась на втором этаже желто-белого двухэтажного каркасного дома. Вход с крыльца, рядом дверь в квартиру 1352 Б. Двери квартир первого этажа друг против друга, через крыльцо. Я не отпускал кнопку звонка, даже когда понял, что мне не откроют. В таком районе всегда найдутся всезнающие соседки.

И точно, дверь в квартиру 1354 А приоткрылась, и из нее выглянула молодая женщина с блестящими глазами. Из ее только что вымытых, завитых волос во все стороны торчали заколки.

— Вам миссис Тигер? — пронзительно крикнула она.

— Мистера или миссис Тигер.

— Вчера отправились в отпуск. Поздно вечером собрались и уехали. Просили меня предупредить молочницу и почтальона. У них не было времени. Очень торопились.

— Спасибо. Какая у них машина?

У нее из-за спины до меня доносился душещипательный диалог из какого-то радиоспектакля. Ощущение такое, словно хватили по лицу мокрым кухонным полотенцем.

— Вы что, их друг? — спросила женщина с блестящими глазами. Насторженности в голосе не меньше, чем наигрыша в радиоспектакле.

— Не все ли равно, — ответил я грубым голосом. — Нам бы деньги с них получить. Какая у них машина, и без вас узнаем.

Женщина прислушалась.

— Это передают «Бьюлу Мей», пояснила она с грустной улыбкой. — Она не пойдет на танцы с доктором Майерсом. Так я и знала.

— О черт! — Я выругался, вернулся к машине и укатил в Голливуд.

В приемной было пусто. Я открыл ключом дверь в кабинет, распахнул окно и сел.

Подходит к концу уже второй день, душно, нечем дышать, по бульвару, тяжело урча, ползут домой машины, а Марло сидит у себя в кабинете, выпивает и разбирает дневную почту. Четыре рекламных буклета, два счета, кратная цветная открытка из отеля Санта-Роза, где я прожил четыре дня год назад, расследуя одно дело. Длинное, неряшливо напечатанное письмо от некоего Пибоди из Саусалито. Общий — и несколько туманный — смысл послания сводился к тому, что если послать Пибоди образец почерка подозреваемого, то он берется в результате тщательного анализа с применением системы Фрейда и Юнга выявить скрытые эмоциональные особенности личности писавшего.

В письмо был вложен конверт с маркой и обратным адресом. Оторвав марку и выбросив письмо и конверт, я представил себе, трогательного старика с длинными волосами, в черной фетровой шляпе и черном галстуке-бабочке, который, покачиваясь, стоит на шатком крыльце перед витриной с выбитым на ней названием кабачка, откуда несет окороком и капустой.

Я вздохнул, достал из мусорной корзины письмо, переписал имя и адрес на новый конверт, вложил доллар в бумажный пакет и на пакете написал: «Имейте в виду. В последний раз». Расписался, запечатал конверт, налепил на него марку и опять наполнил стакан.

Набил трубку и закурил. Никто не приходит, никто не звонит, ничего не происходит, никому нет дела, умер я или уехал в Эль-Пасо.

Машин стало поменьше. Небо поблёкло. На западе оно теперь, должно быть, красное. Над крышами по диагонали вспыхнула невдалеке первая неоновая вывеска. Внизу, в проулке, на стене кафе глухо стучал вентилятор. Грузовик заправился, дал задний ход и с ревом выехал на бульвар.