Салов Борисович: - Игры маньяков

Молчание нарушил Сергей, его голос был одновременно мягким и резким.

— Вот видишь, как это будет работать, — сказал он.

Борис чувствовал, как горит его лицо. Его эмоции были неописуемы — коктейль из смущенного страха, гнева и паники. Здесь не было ничего, с чем он мог бы себя идентифицировать. Самообвинение в причастности к смерти Василия было неизбежно. Смирин вспомнил, как его охватила клаустрофобия при мысли о том, что ему придется жить с наблюдением Израильянца, прислушиваясь к каждому его слову. Он вспомнил, как сказал: «Я не могу так жить». Ну, очевидно, мог. И должен был. Но как он будет жить с этим?

Он пошевелил губами в поисках влаги.

— Раиса с Ларисой Свиридовой в Турции, — сказал он. — Лариса улетает на два дня позже, сразу в Сухуми. Надо что-то предпринять. И прежде чем он успел вымолвить последнее слово, он в панике посмотрел на Сергея. «Какой ужас, Рубен может знать и о них, не так ли?»

Никольский молча дал Борису мобильный. Остальные его сотрудники были заняты, отвернувшись к экранам или поглощенные бумагами, — жест уединения, который Борис оценил, хотя тот и был чисто символическим. Сергей ждал в кресле за соседним столом. Он не отвернулся, он хотел услышать разговор.

— Это можешь быть только ты, Боря, — ответила Раиса.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Я знаю, ты любишь быть внимательным, — вяло сказала она, и он представил, как она смотрит на море с балкона.

Он не знал, как заставить себя говорить. Впрочем, это не имело значения. Еще несколько слов, и она все равно поймет, услышит это в его голосе.

— У меня плохие новости, Рая, — сказал он.

Пауза. Он представил, как она внезапно замирает и заходит назад в комнату, вслушиваясь в его слова, в его тон.

— В чем дело? Ты в порядке, Боря?

Ее голос был спокоен, ее тон был «я не буду паниковать, что бы он ни сказал». Твердая, подготовленная. Сейчас она, должно быть, сидит на постели, щурится от бьющего в глаза солнца, пытаясь вытянуть из него слова.

— Да, я в порядке, — сказал он. — это Василий.

— О, нет… — она затаила дыхание.

— Сегодня утром он попал в аварию рядом с домом. Он мертв, Рая.

— О нет! — повторила она. А потом повторила еще раз. А потом еще раз.

Он ненавидел это больше всего на свете-делать это с ней на таком большом расстоянии, возлагать на нее ответственность за то, чтобы рассказать Ларисе и утешать ее все оставшеся время до отъезда.

Они проговорили полчаса, и он сказал ей правду: он толком ничего не знает. Он попытается получить больше информации. Разумеется, он не сказал ей, что находится в другом городе. Он разберется с этим позже. Он лгал ей, утешал, строил с ней планы. Раиса была лучшей, если она что-то планировала. Это успокаивало ее, помогало справляться с неизвестностью, с неизбежными, но пугающими поворотами жизни.

Это был странный и мучительный разговор, от которого Борису стало еще хуже, потому что он был среди чужих. И даже хуже, потому что он знал правду.

Первый шок, последовавший за подтверждением смерти Василия Свиридова, длился недолго. Уже почти стемнело, когда Максим, Борис и Сергей прошли по лоджии в кабинет Никольского. Двери и окна большой комнаты были по-прежнему открыты, и освещали ее лишь несколько настольных ламп и тусклый, зловещий свет длинной фотографии обнаженной вдовы.

Как только они оказались внутри, Борис повернулся к Никольскому.

— Я возвращаюсь сегодня вечером, — сказал он. — Раиса постарается вылететь раньше запланированного, может завтра. Насчет Ларисы… посмотрим.

— Хорошо, — ответил Сергей. — Мы подстрахуем женщин. У нас есть такая возможность. Но это за твой счет.

— Без проблем, — сказал Борис, — тогда приступим. Что касается меня, ты можешь преследовать Израильянца любым способом, каким захочешь. Просто скажи, что тебе нужно, что я должен делать.

Никольский повернулся к Максиму.

— Не мог бы ты принести мне телефон? И принеси ноутбук Бориса.

Когда он вышел, он повернулся к Смирину.

— Послушай, — сказал он, — первое, что я хочу, чтобы ты понял, у нас с Рубеном много общего: молчание-наша мантра. Мы должны держать его в неведении относительно этой встречи. Он не может знать, что ты обратился к кому-то за помощью и что тебе советуют. Он должен верить, что твои ответы на его требования-это твои собственные, и что ты полностью сосредоточен на получении денег, которые он хочет. Он должен поверить, что ты парализован, затаив дыхание в ожидании следующего слова от него.

Он не должен знать, что мы знаем, что он в Екатеринбурге. Любой намек на это, и он исчезнет. Имей в виду: люди, с которыми он работает, очень хорошие. Они, вероятно, были в городе несколько недель, готовясь к этому. Мы в очень невыгодном положении, поэтому мы должны быть умнее. Непоколебимо. И абсолютно безмолвно. Без этого у нас нет никакой надежды на успех.

— Понятно…

— Во-вторых, Борис, ты не сможешь все отменить, как только это начнется. Ты понимаешь это, не так ли?

— Я не думал об этом, — сказал Борис. Он замолчал. — Но теперь не сомневаюсь. Делай то, что должен.

Никольский кивнул. — Давай поговорим о том, к чему ты клонишь. В конце концов.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, как ты думаешь, Борис, чем все это кончится? К чему это приведет?

— Я хочу, чтобы этот человек исчез из моей жизни, — не задумываясь, сказал Смирин. — Я хочу, чтобы это испытание закончилось. Я же только что сказал.

Никольский стоял у книжных полок у двери и теперь медленно двигался по комнате, снова блуждая в кругах света, исчезая в темных углах, скользя вдоль неосвещенных пролетов книжных стен, проскальзывая в другой круг света. Наконец он остановился и подошел к Борису, который все еще стоял у библиотечного стола.

— Имей в виду, — твердо сказал Сергей, — что Израильянц установил правила, и они не подлежат обсуждению. Идешь в полицию: люди умирают. Не платишь выкуп: люди умирают. Держи все в секрете, или люди умрут. Он определил правила игры. У нас не так много места для операции.

Двое мужчин смотрели друг на друга.

— Хорошо, — согласился Борис.

— Предположим, ты заплатишь полный выкуп, который потребует Рубен, — продолжал Никольский. — И на этом все закончится? Или он захочет чего-то большего? И если он готов просто уйти с тем, что у него есть, ты не против? Даже если он убивает людей в процессе?

— Значит, ты веришь ему, когда он говорит, что хотя у него и будут деньги, он вернется и убьет близких мне людей, если я расскажу, что произошло? Если я пойду в ФСБ после этого?

Никольский перевел взгляд на Бориса.

— Он хочет, чтобы ты понял, что он полностью контролирует ситуацию. Эта смерть была акцией устрашения. Это была демонстрация твоей новой реальности. Он пошел на рискованную операцию ради тебя. Ты передашь это ФСБ после того, как все закончится, и ты подпишешь смертный приговор еще большему количеству людей. Он показал это тебе. Я говорю то же самое.