Салов Борисович: - Игры маньяков

Раиса на кухне готовила пасту к ужину. Она все еще была взволнована, и ему нечего было добавить к тому, что он сказал раньше. Ее характер был на пределе, и он знал, что от спора с ней мало что выиграет.

Он открыл бутылку вина, налил каждому по бокалу и помог ей приготовить салат. Они ужинали в самом напряженном молчании, какое он только мог припомнить. Он сомневался, что кто-нибудь из них сможет переварить то, что они едят.

В комнате было темно, и человек лежал на боку в одних плавках, глядя сквозь раздвинутые занавески открытого окна. Свет уличного фонаря плыл над заросшим сорняками двором, где качели, карусель и горка выделялись на фоне зарева, как руины детства. Эта площадка могла быть где угодно. Брошенный. Брошенные вещи везде выглядели одинаково, а детство в некоторых местах было гротескно сокращено.

Мысль о детстве вызвала у него тошноту, он встал, пошел в ванную, и его вырвало. Он умылся, вернулся в комнату и упал на кровать. Он вздохнул и перевернулся на спину. Простыни были мягкими, почти липкими. Он вытащил из ноздрей комки туалетной бумаги. Он не знал, что хуже-неприятный запах или запах ткани. Он сразу почувствовал запах плесени и сырых стен.

Он встал с кровати и подошел к открытой двери. Может быть, было слишком жарко, чтобы спать, хотя он и не знал. Было так много других причин не спать. Он посмотрел на домик напротив, где спала пожилая пара. Он слышал, как гудит их кондиционер. Он пробовал свой, но воздух, который выходил из него, был отвратителен от гнили и застоявшегося дыхания предыдущих обитателей жилища.

Через сетчатую дверь до него доносился запах пыли, поднимавшейся от гравийной дорожки, когда машины въезжали на территорию хостела, и слабый запах горячего асфальта нагретых солнцем улиц. Он чувствовал запах сорняков. А еще он чуял первый чистый свет завтрашнего дня, хотя до него оставалось еще много часов. И сразу за этим… однажды ему показалось, что он чувствует квинтэссенцию вечности. Но оно мгновенно рассеялось, и он не был уверен.

Он протянул руку и осторожно, как паутину, приложил кончики пальцев к грязному покрытию двери. Она была покрыта частицами сигаретного дыма, наполненного дыханием незнакомцев. Он легонько провел пальцами по периметру и нащупал грязную проволоку пальцами.

Затем через окно он увидел лицо. Он похолодел, и пот мгновенно покрыл его. Прищурившись, он всмотрелся сквозь грязное стекло в мрачные тени. Там, где нижняя ветка дерева свисала с края номера пожилой пары, эта линия была дугой правой брови. Темные деревья позади были тенью щеки, а изгиб дороги был изгибом левой стороны челюсти.

Он сглотнул, моргнул и попытался сосредоточиться, чтобы рассеять иллюзию. Но это не было иллюзией, и оно наблюдало за ним все это время.

Он не мог вспомнить, когда впервые увидел это лицо-слишком много городов назад, слишком много улиц назад, слишком много смертей назад. Иногда это было скрыто в вещах, как сейчас, иногда это было на людях на тротуаре или в толпе. Он никогда не мог понять, мужчина это или женщина, сердит ли он, тоскует ли или угрожает. И теперь, когда он пытался различить нахмуренные брови, печальный изгиб бровей, напряжение в уголках рта, лицо начало медленно удаляться, так что дерево перестало быть дугой глаза, хостел стал просто домом, подъездная дорожка превратилась в пыльное пятно.

Он принял это. Странное уже давно перестало быть странным. Необычное и обыденное поселились вместе на одном и том же неразличимом плане переживаний, где видения стали реальностью, а реальность дематериализовалась. Иногда, физиологически, как сейчас, он реагировал. Пот. Учащенное сердцебиение. Мгновенное желание помочиться. Но эмоционально, он был спокоен. Стабилен. Непоколебим.

Что-то шевельнулось за ширмой-вздох, тихий выдох.

Он снял плавки и переступил через них. Он поднял руки, положил их по обе стороны дверного косяка, раздвинул ноги и встал в дверном проеме лицом наружу. Дуновение проникло сквозь экран и накрыло его тело. Оно двигалось вокруг него, как ослабевший дух, ища внутри покой. Она касалась каждой поры, обвивала его свисающие гениталии, заставляла вибрировать лобковые волосы.

Он стоял так, когда другая фигура материализовалась на краю темноты и остановилась. Они смотрели друг на друга через темную даль. Затем фигура двинулась к нему, приблизилась прямо к двери и встала рядом с ним, их лица разделяли считанные сантиметры. Они смотрели друг на друга через сетку, не двигаясь. Он увидел, как глаза собеседника тепло сощурились.

— Якут? — тихо спросил другой.

Его тело образовало крест на открытом пространстве двери, и он оставался безмолвным, неподвижным.

— А-а-а-а, — промурлыкал он в груди, когда из спутанных воспоминаний возникло узнавание. — Гений, Сергей. Якут.

Все еще голый, он сидел на одном из двух стульев в номере мотеля, а Сергей — на другом, между ними стояла смятая кровать, похожая на огромный кофейный столик. Слабого света снаружи было достаточно, чтобы двое мужчин видели призрачные блики друг друга. В комнате было душно.

— Я не знал, что это ты послал за мной, — сказал он Сергею, откидываясь на спинку стула.

Конечно, нет. Его последний адрес распространялся по глубокой тайне, как очень опасный запрещенный наркотик. Людям не терпелось избавиться от бумаги, на которой она была написана. Он никогда не знал, кто наймет его следующим, пока не появлялись люди, и большую часть времени имел дело только с посредниками. Иногда он не знал наверняка, кто платил ему за то, что он делал.

— Расскажи, что было дальше, — попросил он.

Слова его были достаточно любезны, но просто иметь дело с ним было по сути угрожающе. И все же Сергей не боялся его, хотя и понимал его неустойчивую психику. Никто на уровне Никольского не придет к нему сам. Сергей знал, что этот факт не ускользнул от внимания собеседника и выделил это в его глазах.

— Я сбросил с себя ошейник государства. Теперь свободен, — сказал Сергей.

— Я слышал. Краем уха кое-какие истории. Ты оставляешь истории позади, как помет. Где ты живешь?

На этот вопрос никто в здравом уме не ответил бы правдиво.

— Уже некоторое время в Челябинске. Порой бываю в Лиссабоне. Хошимине. Роттердаме.

— Ладно, ладно. — Мужчина покачал головой из стороны в сторону. — Ты когда-нибудь женишься?

— Возможно.

— Но ты все еще с ней.

— Конечно.

— Конечно. — Тело мужчины было бледным, омытым бледным светом, льющимся из окна рядом с ним. — Всегда на высоте не менее двух тысяч метров.

Никольский чувствовал себя неуютно, слушая, как он говорит о ней. Но он ждал, стараясь не показать своего смущения.

— Почему ты ушел из фирмы?