Джеймс Саллис - Гони!

Должно быть, отцу приходилось не сладко. Водитель, конечно, помнил немногое, но даже тогда, будучи ребенком, мало знакомым с миром, он знал, что у них в доме не все ладно. Мать подавала на стол яйца, забыв их сварить; открывала банки спагетти и сардин и перемешивала в одной тарелке; делала целые блюда сандвичей со сплошным луком и майонезом. Одно время она помешалась на насекомых. Стоило ей заметить что-то ползающее, тотчас накрывала его стаканом и ждала, пока бедняга сдохнет. А потом (по словам отца) «сдвинулась» на пауке. Тот сплел паутину в углу крошечной ванной комнаты, куда мать удалялась каждое утро, дабы подвести глаза, наложить тональный крем и румяна, без которых она не смела явиться миру. Она руками ловила мух и бросала их в паутину; по ночам выходила из дому, охотилась на кузнечиков и мотыльков и доставляла их в ванную. Возвращаясь домой, перво-наперво проверяла, как поживает Фред. Да, у паука даже было имя.

В те редкие моменты, когда она разговаривала с сыном, она называла его просто «мальчик». «Помочь с уроками, мальчик?», «Нужна новая одежда?», «Возьмем на ужин вот эти маленькие баночки сардин, мальчик?»

И прежде редко спускавшаяся с небес на землю, мать постепенно отрывалась от нее все дальше и дальше. Наконец Водитель начал осознавать, что это скорее не парение над миром, а существование слегка за его пределами.

А потом — тот вечер. Отец, истекающий кровью на стоявшую перед ним тарелку; на тарелке ухо, как заурядная порция мяса. У Водителя — бутерброд с фаршем и мятным желе. Мать, аккуратно положившая мясницкий и хлебный ножи, совершенно спокойная.

Прости меня, сынок.

Неужели это правдивое воспоминание? И если так, почему оно пришло лишь теперь, спустя столько времени? Неужели мать в самом деле такое сказала?

Игра ли воображения, истинное воспоминание… какая разница? Лишь бы не прерывалось.

Пожалуйста!

Наверное, я только сделала твою жизнь труднее. А стремилась к другому… Все так запутывается!

— Я в порядке. А что будет с тобой, мам?

Со мной все уже было. Пройдут года, и ты поймешь.

Воображение. Наверняка воображение.

Только теперь ему очень хочется сказать ей, что вот, года прошли, а он так ничего и не понял.

И никогда не поймет.

Тем временем он приехал домой — к последнему из своих убежищ. Мотель «Голубой фламинго». Плата за проживание раз в неделю, вокруг пустошь и много места для парковки, удобный выезд на основные трассы.

Устроившись поудобнее, он плеснул в стакан на полкулака «Баккенэна». Шум дороги, звуки телевизора из соседнего номера, громыхание скейтбордов на стоянке, по-видимому, облюбованной местными детишками. Изредка где-то в небе — треск вертолета дорожно-патрульной или полицейской службы. Когда обитатели соседних комнат принимали душ или шли в туалет, в стенах гремели водопроводные трубы.

Он снял трубку после первого звонка.

— Я слышал, все кончено, — сказал звонивший.

— Так оно и есть.

— А семья?

— Еще спали.

— Ясно. Да, сам Нино всегда спал мало. Я говорил ему, что это совесть мучает его своими костлявыми пальцами. А он заявлял, что у него нет никакой совести.

Короткая пауза.

— Ты не спросил, как я тебя вычислил.

— Липкая лента в самом низу двери. Ты снова ее приклеил, но она плохо прилипла.

— Значит, ты знал, что я позвоню.

— Скорее раньше, чем позже, — учитывая обстоятельства.

— Мы с тобой смотримся немного жалко, правда? Вокруг полным-полно всяких высоких технологий, а мы по-прежнему полагаемся на кусочек клейкой ленты.

— Все инструменты хороши, если они помогают справиться с работой.

— Да, что-то в этом есть. Я и сам всю жизнь был чем-то вроде инструмента.

Водитель не ответил.

— Ну и хрен с ним со всем! Твоя работа закончена, верно? Нино мертв. Так что еще? Ты видишь смысл продолжать все это?

— Совсем не обязательно.

— Есть планы на вечер?

— Ничего такого, что нельзя отменить.

— Ладно. Вот что я думаю. Давай встретимся, пропустим по стаканчику, поужинаем.

— Легко.

— Знаешь, где «Варшава»? Перекресток бульваров Санта-Моники и Линкольна в польском квартале?

Одна из самых уродливых улиц в городе, состоящем из множества множеств уродливых улиц.

— Найду.

— Если, конечно, ты не настаиваешь на пицце…

— Смешно.

— Да. Вообще-то действительно было смешно. Все эти купоны… Итак, встречаемся в «Варшаве». У них общая стоянка с магазином ковров, но ничего, места хватает. Когда примерно? В семь? В восемь? Тебе что больше подходит?

— В семь нормально.

— Заведение маленькое — бара нет, негде посидеть и подождать мест. Так что я приду раньше и займу столик.

— Отлично.

— Тогда до встречи.

Положив трубку, Водитель налил в стакан еще на пару пальцев «Баккенэна». Почти полдень, размышлял он, большинство порядочных граждан с нетерпением ждут возможности поскорее проститься с работой и вырваться на обед или на воздух, в какой-нибудь крохотный парк. Быть может, заехать домой, проверить, как там детишки, сделать ставки у букмекера, назначить свидание любовнице.

Мотель опустел. Когда в дверь постучали с уборкой, он ответил, что все в порядке и сегодня их услуги не нужны.

Водитель вспоминал времена вскоре после приезда в Лос-Анджелес, те многочисленные недели, когда силился не вляпаться в неприятности, держаться подальше от блуждающих акул, охотников и полицейских; барахтался, чтобы просто выжить, удержаться на плаву. Было страшно за все: где ему жить? как добывать хлеб? Он жил, спал и ел в «гэлэкси»; взгляд метался с улицы на крыши и окна ближайших домов, снова на улицу, в зеркало заднего вида, на тени, что оставались позади на дороге.

А потом вдруг на него снизошел покой.

Однажды Водитель проснулся — и вот оно, чудо, ждет его. Словно воздушный шар в сердце. Он заказал в семейном магазинчике по соседству обычную двойную порцию кофе, устроился под низкой стеной перед кустами, замусоренными обертками и пластиковыми пакетами, и внезапно понял, что сидит там уже почти час и ни разу не подумал о… в общем, ни о чем.

Так вот что люди имеют в виду, когда говорят о благодати…

Тот момент, то самое утро ярко воскресали в памяти, стоило ему о них подумать. Однако вскоре в душу закрались сомнения. Он довольно хорошо понимал, что суть самой жизни — в беспокойстве, движении, перемещении. То, что противоречит им или отрицает их, есть не жизнь, а, наверное, что-то иное. Не очутился ли он сам в одном из тех абстрактных, субатмосферных миров, в которых незаметно истаяла жизнь его матери?.. К счастью, примерно в это время он повстречался с Мэнни Гилденом.

А теперь из телефонной кабинки у того самого семейного магазинчика, что и много лет назад, он вновь звонит Мэнни. Через полчаса они уже гуляют вдоль побережья, недалеко от Санта-Моники, до «Варшавы» рукой подать.