Сергей Майоров - Отказной материал

Через полтора часа взмокший от напряжения очкарик отправился отдыхать в камеру. Спускаясь по темной скользкой лестнице из помещения уголовного розыска на первый этаж и слыша за спиной шаги толстого опера в рубашке с закатанными рукавами, он думал о том, что вернется к старому своему занятию: мотаться «челноком» в Турцию за дешевым товаром. Ну ее на фиг, эту веселую бандитскую жизнь!

Разговора с Чернявым не получилось. Он избрал старую проверенную тактику — признавать лишь то, что железно доказано, и упорно стоял на своем. Испуг, вызванный неожиданным появлением оперов и мгновенным задержанием в самом начале прибыльного воскресного вечера, давно прошел, и, проанализировав ситуацию, Чернявый нашел ее не очень тяжелой. На все вопросы об организации торговли малолетними проститутками он лишь невинно округлял глаза и клялся в своем полном незнании. А что касается ножа, то он купил его в обычном ларьке и носил на случай, если неожиданно приспичит нарезать колбасу.

Утром Чернявого отпустили. Изъятый у него нож холодным оружием признан не был, так как из-за некачественной сборки клинок не всегда четко фиксировался в раскрытом положении, и проводивший исследование эксперт решил перестраховаться и вынес отрицательное заключение.

Выйдя из отделения вместе с очкариком, Чернявый завел его в подъезд ближайшего дома и жестоко избил. Он был уверен, что именно очкарик заложил всю команду ментам. Перекатываясь под ударами пудовых ботинок, несостоявшийся сутенер все больше укреплялся в желании вернуться на свое прежнее поприще. Получать по роже случалось и там, но уж лучше быть битым одними бандитами, чем и ментами, и бандитами по очереди.

Разговор с Джоном Костя начал в одиночку. Петров и Николаев отправились проверить адрес, указанный очкариком как «отстойник», в котором содержали малолетних проституток в ожидании клиентов.

По прибытии на место они обнаружили пустую однокомнатную квартиру и незапертую дверь. Судя по обстановке, жилплощадь сутенерам предоставлял какой-то доходяга-алкаш. Полуразломанная мебель периода освоения целины, свисающие клочьями обои, разбитый унитаз. Под колченогим кухонным столом — шеренги пустых бутылок из-под хорошего пива и дорогой водки. Под раковиной — миска с сухим собачьим кормом. В коридоре валялся поводок. Комнату украшали настенный календарь с обнаженными мужчинами и полдюжины разбросанных повсюду порнографических журналов. На ручке шифоньера косо висел вымпел с профилем трех вождей и затертым лозунгом. Открыв дверь в ванную комнату, Петров поморщился и поспешил отойти. Судя по запаху, юные проказницы и их старшие друзья пользовались ею не по прямому назначению, а как естественной заменой пришедшего в негодность сортира.

В бельевой тумбочке кроме ленивых тараканов Николаев нашел помятую тетрадь с многочисленными рукописными записями. Какие-то адреса, номера машин, денежные суммы и фамилии. Бегло пролистав страницы, опер сунул тетрадку в карман. Справедливо считая, что порнография — это плохо и с ней надо бороться, Петров прихватил пару наименее затасканных журналов. Чтобы успешно бороться с врагом, его надо хорошо знать.

Входная дверь в квартиру была металлической. Выйдя на площадку, Дима немного поковырялся в огромном накладном замке, потом захлопнул дверь и удовлетворенно подергал ручку. Открыть ее снаружи стало невозможно.

Вернувшись в отделение, Петров и Николаев застали Ковалева, с усталым лицом оформлявшего бланк объяснения, и сидящего перед ним в расслабленной позе Джона. Фигура последнего излучала огромное чувство собственного достоинства, и Дима, не выдержав, отвесил ему тяжелый подзатыльник. Прервав свою речь, в которой любовь к наркотикам объяснялась высокими душевными запросами и убогостью окружающего мира, сутенер вернул голову в исходное положение, поправил пучок волос на затылке и степенно ответил:

— Не надо меня бить.

Слова были сказаны таким уверенным тоном, что Костя, рассмеявшись, бросил авторучку.

— Бить?! — рявкнул Дима, подходя вплотную и наклоняясь. — Да тебя, сопляк, еще и не бил никто. А девочками малолетними торговать надо, козел?

— За «козла» можно и ответить, — проговорил Джон и быстро-быстро заморгал.

Раскрытая ладонь Петрова хлестко ударила его по щеке. Потом Дима спрятал руки в карманы брюк и отошел к раскрытому окну.

— Козел ты вшивый и гнида вонючая, — медленно проговорил он, усаживаясь на подоконник. — Да если я и буду перед кем-то отвечать, так только перед самим собой. Или ты мне про своих «братков» напоминаешь?

— Конечно, тут вы все смелые. А на улице…

— А на улице я тебя просто пристрелил бы, ишак. С большим удовольствием! Чтобы такая сволочь, как ты, больше жить никому не мешала… Что он тут наговорил?

Перегнувшись через плечо Ковалева, Дима вгляделся в ровные строчки объяснения и забормотал:

— Так… Культяров Евгений Борисович, семьдесят четвертого года рождения, не судимый, не работающий, прописанный… Папиросы с наркотиком приобрел у неизвестного азербайджанца на Кузнечном рынке для того, чтобы расширить свой кругозор… Сейчас, засранец, я тебе расширю и кругозор, и все остальное.

Расстегивая браслет часов, Дима, специально распаляя себя все больше и больше, пообещал:

— Сейчас мы и про наркотики поговорим, и про девочек тринадцатилетних, и про мальчиков!

Ковалев и Николаев принялись успокаивать своего коллегу, но этим только накалили обстановку. Несколько минут шла словесная перебранка, за которой притихший Джон следил с замирающим сердцем, так как основным вопросом, обсуждаемым тремя операми с самым серьезным видом, было то, что в этом кабинете от сердечного приступа недавно уже умер один задержанный, и второй труп будет выглядеть слишком подозрительно. «Да на нем никаких следов не останется!» — обещал Дима, свирепо вращая глазами. Наиболее благоразумный Николаев предлагал какой-то другой способ и напоминал, что задержанный еще в общем-то ничего не успел сказать и надо дать ему возможность исправиться. Прения Диме надоели, и, схватив со стола огромную хрустальную пепельницу, он бросился к Джону с бешеным криком: «Да я тебе всю матку наизнанку выверну!» Ковалев и Николаев повисли у Димы на руках, отобрали пепельницу, осыпав остолбеневшего Джона окурками, и выволокли коллегу из кабинета. У самых дверей Николаев остановился, вернулся обратно и сел за стол.

— Ох, ему как в прошлом году голову проломили, так он совсем «отмороженным» стал, — пожаловался опер, промокая лицо носовым платком. — Недавно он одного грабителя «колол», так тот потом в психушку отправился. Но ты не обращай внимания, мы тебя тронуть не дадим. Если что, так еще ребят снизу позовем. Просто у него дядя — городской прокурор, вот ему все с рук и сходит.