Роберт Ладлэм - Мозаика Парсифаля

— Вашингтон ничего не расшифровывал. Код был сменен за семь дней до четвертого января. Никакой телеграммы от вас мы не получали. Но если бы даже получили и поверили в нее, все равно не смогли бы ничего предпринять.

— Почему?

— Нас не было в том районе. Ни единого человека. Нас выслали из сектора. — Русский закашлялся, и лицо его исказилось от боли. — На период, о котором мы ведем речь, всякая деятельность была приостановлена. Нам категорически запретили появляться ближе чем в двадцати милях от пляжа Монтебелло на Коста-Брава.

— Лжешь!

— Нет, — ответил офицер ВКР. Он лежал скорчившись, поджав под себя раненую ногу, не сводя глаз с Майкла. — Нет, я не лгу. Таков приказ из Москвы.

В тот вечер в Вашингтоне лил дождь. Косые яростные струи ломались под напором постоянно меняющего направление ветра. Ни пешеходы, ни водители не могли в таких условиях полностью доверять своему зрению. Лучи фар встречных машин, преломляясь, неожиданно меняли угол и ударяли в глаза. Шофер за рулем лимузина, двигающегося по Четырнадцатой улице по направлению к восточному въезду в Белый дом страдал от этого не меньше остальных. Он нажал на тормоза и крутанул руль, чтобы избежать столкновения со встречным автомобильчиком с зажженными фарами, который в струях дождя был похож на большого атакующего жука. На самом же деле автомобильчик был далеко слева и все время оставался на своей стороне проезжей части улицы. Маневр лимузина оказался излишним, и шофер беспокоился, не заметили ли важные пассажиры его ошибки.

— Прошу извинить, джентльмены, — проговорил он в интерком, переведя взгляд с зеркала заднего вида на толстое стекло, отделяющее его от пассажиров.

Ни один из них не ответил, будто не слышал, но по синему огоньку на аппарате внутренней связи шофер знал, что это не так. Зато шофер не мог слышать голосов за разделительным стеклом. Красная лампочка, само собой, оставалась темной. Она зажигалась лишь в те моменты, когда отдавались распоряжения. И еще дважды в день во время проверки всех систем в гараже перед выездами. Говорили, что в аппарате находился чувствительный прерыватель, который включался при малейшей попытке вмешаться в действие интеркома.

Люди, которые пользовались этими лимузинами, назначались президентом Соединенных Штатов Америки, а надежность шоферов постоянно проверялась Службой безопасности. Каждый водитель был холост, не имел детей, каждый обладал опытом боевых действий, был ветераном, прошедшим через огонь и знавшим тактику террористов и диверсантов. Экипажи, которые они водили, создавались с расчетом на максимальную безопасность. Стекла окон выдерживали удар крупнокалиберной пули, по низу всей рамы располагались направляющие устройства с соплами, выбрасывающими при повороте тумблера струи газа двух типов. Один из них слегка оглушал и предназначался против уличных волнений или чересчур буйных демонстрантов, второй был почти смертельным и использовался при нападении террористов. Шоферы получили приказ защищать пассажиров ценой собственной жизни, потому что это были личные советники президента. Они везли важные государственные тайны, и к их услугам президент прибегал лишь в кризисных ситуациях.

Водитель посмотрел на часы, вмонтированные в приборную доску. Почти девять двадцать. Прошло четыре часа с того времени, когда, завершив предыдущую ездку, он, после электронной проверки машины, собирался отправиться домой. Через тридцать пять минут шофер уже принимал аперитив в ресторане на Кей-стрит. Он хотел было заказать ужин, когда из сигнального устройства, прикрепленного к поясу, последовал короткий однотонный сигнал. Водитель позвонил по известному ему номеру в диспетчерскую Службы безопасности и получил приказ немедленно явиться в гараж: «Чрезвычайное положение Водолей один, Скорпион нисходит». Он сразу понял значение слов, лишенных содержания и смысла. Хозяин Овального кабинета нажал на кнопку. Всех старших водителей вызывают на работу. Предыдущие распоряжения отменены.

Вернувшись в гараж, водитель был слегка удивлен: к рейсу подготовили всего два лимузина. Между тем он ожидал увидеть шесть или семь длинных машин, выведенных из боксов и готовых к выезду. Одному из них следовало отправиться по адресу на Бервин-Хайтс, а второму — на военно-воздушную базу Эндрюс. На базе им предстояло дождаться прибытия двух человек на самолетах ВВС с островов Карибского моря. Время прилета обозначалось по часовому поясу Восточного побережья. Между приземлениями было пятнадцать минут.

Пассажир помоложе прибыл первым. Водитель узнал его сразу, у него был на редкость наметанный глаз. Имя пассажира звучало как название порта приписки парусной яхты — Хэльярд. Славы он достиг на твердой земле. Генерал-лейтенант Малколм Хэльярд был ветераном Второй мировой войны, войн в Корее и во Вьетнаме. Отважный солдат начал с того, что командовал взводами и ротами во Франции и за Рейном, батальонами в Кэсоне и Инчхоне и, наконец, армиями в Юго-Восточной Азии. Там, в Дананге, водитель и видел его несколько раз. В верхних эшелонах армии генерал слыл чудаком. Никто не знал, давал ли он когда-либо пресс-конференции, зато всем было известно, что он, где бы ни находился, гнал от себя фотокорреспондентов — как гражданских, так и военных. Хэльярд, получивший прозвище Канатоходец, был блестящим тактиком, одним из первых он заявил для «Конгрешнл рекорд» о том, что война во Вьетнаме — идиотизм и ее невозможно выиграть. Он избегал публичности с упорством, которое продемонстрировал на полях сражений. Манера поведения боевого генерала очень нравилась президенту.

Отставного военного подвели к лимузину и, поприветствовав шофера, он в полном молчании примостился на заднем сиденье в ожидании попутчика.

Второй пассажир появился спустя двенадцать минут. Полная противоположность Канатоходцу, он так же, как Хэльярд, являлся великолепным представителем своего вида.

Эдисон Брукс был юристом, международным банкиром, консультантом политических деятелей, послом и, наконец, советником президента. Он воплощал в себе всю аристократию истеблишмента Восточного побережья и был последним представителем старой школы, человеком света, чей характер выковывался под влиянием ума, который мог быть одновременно как добрым и снисходительным, так и уничтожающе язвительным. Он сумел пережить политические баталии благодаря той же быстроте мышления, которая помогла Хэльярду выжить на полях сражений. Для обоих было свойственно стремление к разумным компромиссам в реальной жизни и твердость в отстаивании своих принципов. К такому суждению водитель, естественно, пришел не своим умом. Он вычитал об этом в «Вашингтон пост» в политической статье, которая привлекла его внимание лишь потому, что он был знаком с послом и несколько раз видел генерала в Дананге. Ему уже несколько раз приходилось возить Брукса, и шоферу льстило, что старик помнил его имя и даже обращался с какими-нибудь пустяками вроде «Черт побери, Джек, почему вы совсем не толстеете? А меня жена заставляет пить джин с каким-то, будь он проклят, диетическим соком». Но это было явное преувеличение, потому что посол был высоким и стройным. Серебристая седина, орлиный профиль и тщательно ухоженные усы делали его похожим скорее на англичанина, чем на американца.