Сергей Костин - Афганская бессонница

— Чой? — без тени неудовольствия, как всегда радушно спросил меня местный мулла, имени которого я так и не спросил.

— Нет, спасибо, — ответил я, прижав руку к груди, и обратился к Мухаммаду Джуме: — Святой отец, вы будете смеяться, но я возвращаюсь в тюрьму!

Я не стал опутывать милейшего имама паутиной своей лжи. Я хочу сказать, что моя ложь была предельно проста и понятна. Я сказал, что в тюрьме остался мой паспорт (на самом деле он лежал в бумажнике в моем кармане) и что я никак не могу похоронить там свою единственную надежду на официальное вызволение. Представьте, что начальника тюрьмы куда-то переведут или, не дай Аллах, убьют? Я тогда концов своего паспорта не сыщу!

— Я пойду с вами! — отважно заявил имам, обнажив кроличьи зубы.

Он уже искал глазами свой чапан. Но свидетели мне как раз были не нужны.

— Нет, святой отец! Я не могу постоянно перекладывать на вас свои проблемы, — запротестовал я. — Я взрослый человек и такие простые вещи способен уладить сам. Начальник тюрьмы говорит по-английски, мы прекрасно сможем объясниться. Я уверен, он просто забыл отдать мне мой паспорт.

— Но как вы доберетесь до тюрьмы? На улицах небезопасно!

— Но ведь комендантский час не объявляли?

— Насколько я знаю, нет — об этом бы говорили. — Имаму пришла в голову новая причина: ему очень не хотелось выпускать меня в мир, полный опасностей. — Но вы ведь под домашним арестом!

— Так я же пойду в тюрьму! Кто может возразить, если я делаю свою меру пресечения строже? А по дороге обратно я скажу, что возвращаюсь под домашний арест, что тоже будет истинной правдой. Как, кстати, на дари «тюрьма»?

— Зиндан. Но это на дари, я не говорю на пушту.

— Ничего, сообразят! Это все, что мне надо. С этим паролем я дойду до Кабула.

Правы оказались мы оба. Действительно, не успел я пройти и километра, как меня остановил патруль талибов. С помощью ключевого слова «зиндан» я без труда объяснил цель своего движения. Талибы — старшему не было тридцати — долго хихикали и упражнялись в остротах на мой счет, смысл которых, естественно, остался для меня тайной. Большинство было за то, чтобы отвести меня в штаб. Но это было не по пути — а тюрьма была по пути. Так что мы немного прогулялись вместе.

Я не сказал, что все это время и справа, и слева постреливали? Я просто перестал это отмечать. Стреляли все время!

Сознательные талибы отказались оставить меня во дворе тюрьмы, даже когда убедились, что охранники меня знают и приняли, как принимают пост. Гулко топая по бетонным ступеньками, мы всей компанией поднялись к кабинету Хакима. Как ни любил пакистанец демонстрировать поэтическую отстраненность своей натуры и отсутствие нормальных человеческих реакций, увидев меня, он даже дернулся от изумления.

— Вы же должны сидеть под домашним арестом?

— А что, здесь менее надежное место?

Хаким своего добился — я стал подавать ему реплики. Пакистанец капризным жестом отправил любопытную толпу прочь и предложил мне сесть.

— Я сказал имаму, что забыл здесь свой паспорт, — начал я, чтобы покончить с несущественным. — Спасибо, что вы мне его только что вернули.

Лицо Хакима расправилось — он уже собирался было протестовать. Теперь сообразил.

— Так в чем дело?

Я рассказал ему про странную встречу с русским офицером. Хаким казался искренне заинтригованным. Он даже стал прохаживаться по кабинету, поигрывая стеком. Одно ясно — голову он мне тогда не морочил. Они с Таировым — если это был Таиров — в Талукане не пересеклись.

— Вы все же склонны полагать, что это он или не он?

Я объяснил ему про старую фотографию, бороду, мимолетность взгляда.

— Интересно, интересно, — повторял пакистанец, не переставая мерять шагами комнату. — Разумеется, этот вопрос надо прояснить.

Однако действовать необдуманно Хаким не спешил — и я его за это не осуждал.

— Я подумаю, как лучше всего навести справки. Если получится, сегодня, нет — завтра. Вы предпочитаете ждать результата здесь или все же пойдете домой?

Это он так пошутил.

— Раз это дело может затянуться, пойду домой, — сказал я. — Вы же придумаете, зачем я могу вам срочно понадобиться?

— Я поеду в штаб прямо сейчас! — решил пакистанец. — И вас заодно довезут до мечети.

Затягивать сеанс общения с Хакимом мне не хотелось. Вы можете очень любить змей, но вы ведь испытаете облегчение, когда закроете за коброй крышку террариума!

— Я дойду.

— Вы хотите, чтобы вас снова задержал патруль? Он может отвести вас в место, где вас не будет ждать друг.

Теперь мы уже стали друзьями! Посмотрим, как будет дальше.

Хаким открыл дверцу шкафа. Я ожидал, что он вытащит оттуда чапан, ну, может, особого, пакистанского, покроя. Но нет — у него была шинель, а на голову — фуражка. Потом он натянул на руки перчатки из тонкой черной кожи. Тут он вышел из-за стола, и я увидел, что на ногах у него — галифе и высокие ботинки на шнуровке. И когда — последний штрих — пакистанец взял в руку стек, он, если не смотреть на лицо, ничем не отличался от офицера британской колониальной армии. Мне неслучайно пришел в голову Иди Амин Дада и его четверо белых носильщиков!

Джип высадил пакистанца у базы Масуда и довез меня до мечети. Добрейший Мухаммад Джума встретил меня с видимым облегчением и еще более очевидным желанием продолжить наши душеспасительные беседы за пиалой-другой зеленого чая. Но я уже едва стоял на ногах. Таблетки, текила, постель!

От печки пахло ладаном. Впервые за шесть дней я заснул, как засыпаю обычно — едва коснувшись головой подушки.

А дальше все закрутилось так, что следующих двух ночей — седьмой и восьмой по счету — у меня не было. Это я уже потом, в девятую ночь восстановил все события. Что было несложно — такое вряд ли забудешь сразу.

Итак, прошлой ночью я ненадолго заснул. Сквозь сон я услышал гулкий топот, голоса, звук открываемой двери — моей двери. Сквозь веки я чувствовал направленный прямо в лицо луч карманного фонаря, в грудь мне уткнулся ствол автомата. Друзья будят тебя по-другому.

Я открыл глаза. Нет, эти люди точно пришли не для того, чтобы поставить мне градусник! Кто-то — я плохо видел из-за слепящего света — попытался стянуть меня с лежанки, но сил у этого кого-то не хватило. Я поднялся сам. Вокруг несколько голосов отдавало мне короткие приказы. Смысл происходящего был понятен — я надел ботинки и натянул свою куртку, с удовлетворением отметив тяжесть в правом внутреннем кармане. Перед сном меня осенило положить туда фляжку с текилой. Из комнатки я вышел сам, а дальше меня толкали стволами. Мы куда-то очень спешили.

Во дворе стояли в бурнусах мулла и имам. Добрейший Мухаммад Джума уже не пытался воспротивиться моему увозу — похоже, он с талибами успел поговорить.