Роберт Ладлэм - Тайна личности Борна

— Что? Кто вы?

— Я знакомый Вальтера Апфеля! Слушайте меня! Человек в черном плаще и очках в золотой оправе. Вот там!

Бюрократическое сознание не претерпело никаких изменений за несколько тысячелетий. Стоит упомянуть начальника, распоряжения немедленно выполняются.

— Господин Апфель! — Дежурный обернулся к охраннику. — Все слышали? Человек в очках. В очках с золотой оправой.

— Да, сэр! — Охранник сорвался с места.

Борн добрался до стеклянных дверей. Открыл правую створку, оглянулся назад, понимая, что нужно бежать, понимая также и то, что человек у коричневого «пежо» может его узнать и пустить пулю в лоб.

Охранник не обратил внимания на человека в черном плаще, который шел медленнее, чем перепуганные люди вокруг, на человеке не было никаких очков. Тот ускорил шаг, приближаясь к Борну, к выходу.

Сумятица на улице была Джейсону на руку. По Банхофштрассе с включенными сиренами мчались полицейские машины. Борн прошел несколько ярдов вправо, прикрытый пешеходами, затем побежал, пробрался сквозь толпу зевак, укрылся за витриной, высматривая коричневый «пежо». Вот он! Водитель стоял рядом, пряча руку в кармане пальто. Секунд через пятнадцать с ним поравнялся человек в черном плаще, надевая на ходу очки, привыкая ко вновь обретенному зрению. Они о чем-то посовещались, оглядывая улицу. Борн понимал их растерянность. Он вышел из «Гемайншафтбанка» спокойно, без паники. Он был готов бежать, но не побежал, боясь, что его остановят прежде, чем он удалится достаточно далеко. Больше никому не позволили этого сделать — и водитель «пежо» не обратил на него внимания. Не угадал в нем жертву, опознанную и приговоренную к смерти в Марселе.

Когда первая полицейская машина подкатила к дверям банка, человек в золотых очках быстро снял плащ, засунул его в машину и сделал знак водителю заводить мотор. А затем повел себя самым неожиданным для Джейсона образом: снял очки и быстро зашагал к банку, смешавшись с полицейскими, вбегавшими в здание.

Борн видел, как коричневый «пежо» сорвался с места и умчался прочь по Банхофштрассе. Толпа перед фасадом банка начала рассасываться, многие подходили вплотную к стеклянным дверям, тянули шеи, становились на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Вышел полицейский и стал отгонять любопытствующих, требуя освободить проход к обочине тротуара. Тем временем из-за угла вынырнула машина «Скорой помощи», к пронзительному вою сирены прибавились гудки, призывающие уступить ей место; водитель вырулил в пространство, образовавшееся, когда уехал коричневый «пежо». Все, Джейсон Борн не мог больше ждать. Скорее в отель, собрать вещи и бежать из Цюриха, из Швейцарии. В Париж.

А почему, собственно, в Париж? Почему именно туда он перевел деньги? Париж пришел ему в голову лишь когда он сидел у Вальтера Апфеля, потрясенный невероятными цифрами — настолько, что действовал не раздумывая, по наитию. Оно подсказало Париж. Словно нечто жизненно важное. Почему?

Однако не до того… Из дверей банка вынесли носилки, тело на них было с головой покрыто простыней, что означало смерть. Джейсон не мог не подумать: если бы не навыки, происхождение которых оставалось загадкой, на этих носилках лежал бы он.

Заметив на углу свободное такси, Борн кинулся к нему. Необходимо срочно исчезнуть из Цюриха, из Марселя пришла весть, но мертвец остался жив. Джейсон Борн был жив. Убить его. Убить Джейсона Борна!

Боже Всемогущий, почему?

Борн надеялся увидеть за стойкой знакомого помощника управляющего, но того не оказалось. Он сообразил, что короткой записки для — как его зовут, Штоссель? Да — для Штосселя будет достаточно. Объяснений по поводу внезапного отъезда не потребуется, а пятьсот франков — вполне достаточная плата за несколько часов, проведенных в «Карийон дю Лак», и за услугу, о которой он попросит господина Штосселя.

Поднявшись в номер, Борн побросал вещи в чемодан, проверил пистолет, отобранный у француза, положил его в карман пальто и сел писать Штосселю послание, включив в него фразу, которая легко пришла ему в голову — почти слишком легко.

«…Вероятно, я в скором времени свяжусь с вами по поводу сообщений, которые рассчитываю получить. Надеюсь, вам не составит труда проследить за ними и принять от моего имени».

Чем черт не шутит, если объявится неуловимая «Тредстоун-71», он должен об этом знать. И узнает: это Цюрих.

Борн сложил листок вдвое, сунул внутрь пятисотфранковую банкноту и запечатал конверт. Взял чемодан, вышел из номера и направился к лифтам. Их было четыре, Борн нажал на кнопку и оглянулся, вспомнив «Гемайншафт». Никого не увидел. Открылись двери третьего лифта. Скорее, скорее в аэропорт, нужно уносить ноги из Цюриха, из Швейцарии. Весть получена.

В лифте оказались трое: двое мужчин и женщина с золотисто-каштановыми волосами. Они замолчали, кивнули Борну, заметив его чемодан, посторонились и возобновили разговор. Им было лет по тридцать пять, говорили они по-французски тихо и быстро, женщина взглядывала поочередно на своих собеседников, то улыбаясь, то принимая задумчивый вид. Речь шла о делах не слишком важных. Полусерьезные расспросы перемежались смехом.

— Ты собираешься завтра домой, прямо после итогового заседания? — спросил мужчина слева.

— Не уверена, жду вестей из Оттавы, — ответила женщина. — У меня родственники в Лионе, хотелось бы навестить их.

— Это вряд ли, — ответил второй мужчина, — вряд ли руководящему комитету удастся найти десяток человек, которые захотели бы подвести итоги этой несчастной конференции за один день. Мы проторчим здесь еще неделю.

— Брюссель не одобрит, — усмехнулся первый. — Этот отель — слишком дорогое удовольствие.

— Переедем в другой. — Второй хитро ухмыльнулся женщине. — Мы давно ждем, что ты именно это и сделаешь.

— Ты чокнутый, — сказала женщина. — Вы оба чокнутые, таковы итоги, которые я подвожу.

— Зато ты — нет, Мари, — воскликнул первый. — В смысле, не чокнутая. Твой вчерашний доклад был выше всяких похвал.

— Ничего подобного, — сказала она. — Рядовой и довольно занудный.

— Нет-нет! — возразил второй. — Великолепный доклад, наверняка великолепный. Я не понял ни слова. Ну так я другим беру.

— Чокнутый…

Лифт замедлял ход; снова заговорил первый:

— Давайте сядем в заднем ряду. Мы опоздали, и Бертинелли уже выступает — без особого толка, полагаю. Его теории осуществленных циклических флуктуаций испустили дух еще при Борджиа.

— Даже раньше, — засмеялась женщина. — При Цезаре, — и, помолчав, добавила: — Если не во времена пунических войн.

— Стало быть, в заднем ряду, — сказал второй мужчина, предлагая ей руку. — Можно вздремнуть. Он показывает слайды, будет темно.