щуп

- Дело, конечно, твое, но Сашка - классный парень. От таких нельзя уходить.

- Насчет классности промолчу, но человек он, конечно, примечательный, - Ольга была в своем амплуа, говорила загадками, на первый взгляд вроде бы и не спорила. - Утром пьет чай, смешивая разом какао, сгущенку и кофе. Иногда еще и масло добавляет. Говорит, все равно куда класть - на хлеб или в кружку. Так мол даже рациональнее... Рационалист задрипанный!

- Но ведь он тебе муж. Или это факт второстепенный?

- Что муж? - Ольга пренебрежительно поджала красивые губы. - Как говорится, не президент и не космонавт. Видел бы ты, какие короли за мной бегали! Настоящие монстры! Директора комбинатов, ювелиры... Даже итальянец один был!

- Тоже директор комбината? То есть в смысле - итальянского комбината?

- Дурачок. Зачем ему быть директором, если он итальянец?

- Резонно!

- А ты не язви. Разозлюсь и стукну. Ты меня знаешь.

- Знаю. Но ведь и я могу рассердиться.

- Ой ли! - Ольга насмешливо улыбнулась. - Интересно будет посмотреть. Разъяренный Ленечка - могу себе представить!

- Ладно, брэк, - Леонид успокаивающе поднял руку. Припомнив осколки на ковре Пантелеевых, нашел нужным сказать: - Посуду, убедительная просьба, не бить. Не моя, - хозяйская. Я ведь всего-навсего арендатор и сторож.

- Что ж, постараюсь не бить, - она кротко кивнула.

- И все-таки!... Замуж ты в конце концов вышла не за директора комбината и даже не за итальянца, а за Саню. Значит, была причина?

- Была, да сплыла, - Ольга повела плечом. - Почему вышла, теперь и сама не знаю. Сашок, кстати, тоже удивляется, постоянно - сравнивает, кто такой он и кто я.

Леонид взглянул на нее с удивлением. Она говорила вполне серьезно. Крутая, красивая дамочка с прелестным личиком и суровыми глазами.

- Ты шутишь?

Она не ответила. Вместо этого повторила то, что слышали от нее уже не раз.

- Не в то время я родилась. И в роддоме не том. Следовало бы меня зачать веке этак в восемнадцатом. В царской опочивальне, разумеется.

- Кабы я была царицей... - машинально пробормотал Леонид. В растерянности прошелся по комнате. - И кем ты предпочла бы стать? Анной Иоановной?

- Зачем же? Можно Елизаветой или Екатериной.

Ольга приступила к распаковке баулов. Глядя на ее уверенные движения, Леонид подумал вдруг, что с ролью царицы она наверняка бы справилась. И перед Пугачевым не спасовала бы, и Потемкина сумела бы обольстить.

- О чем ты думаешь? - глаза ее испытывающе скользнули по нему.

- Да глупости всякие лезут в голову. Думаю, к примеру, что рожать тебе пора. Вот и нашла бы смысл. С детьми от мужей не бегают.

В следующую секунду он прикусил язык. Страшнее ярости мужчин бывает только ярость женщин, и эту самую ярость он разглядел в глазах гостьи. Вернее, это была секундная вспышка, но Ольга сумела справиться с собой. Нервно похрустев кулачками, заметила:

- Родить - это не плюнуть. Больно, Ленечка, рожать. Много хуже запора. Знаешь, что такое запор?

- Но другие-то рожают, не трусят. Я считал, если все в порядке, витамины там и прочее...

- Вот именно! И все прочее, чего в нашей милой семейке явно недостает. Вернее, всегда недоставало.

Леонид обвел комнату рассеянным взором. Зачем все это? Зачем вообще все, если квартал сотрясается от матерного азарта играющих в домино пенсионеров, если дети беспризорны уже при живых родителях, а жена, уходя от мужа, преспокойно забредает к его другу?

Он шагнул к Ольге.

- А как же Саня?

- Вот это уж не твое дело!

- Мое, Оленька...

Взметнувшуюся руку он перехватил в воздухе. Слава богу, успел. Стиснул изо всех сил побелевшую кисть. На лице гостьи отразилась странная смесь изумления, боли и негодования. Ольга сумела выжать из себя улыбку. Робости Леонид не дождался. Они простояли так секунд десять, потом она смиренно попросила:

- Отпусти. Вижу, что сильный.

Он разжал пальцы.

..Спать укладывались "валетом" на диване. Раскладушек с матрасами у Леонида не водилось. Убедить Ольгу вернуться он так и не смог. Не смог указать и на дверь. Она бы его попросту не поняла. Да и ему подобный жест показался бы наигранно театральным. Указующий перст - символ бессилия. Не умея помочь и приютить, прибегают именно к нему. Леонид не прогнал Ольгу, хотя еще дважды они чуть было не схватились. В последний момент сумели сдержаться. Если Леонид преимущественно молчал, то Ольга продолжала действовать. Куча безделушек, повыныривавших из ее баулов, в какой-нибудь час с небольшим оккупировали всю квартиру. В ванной Леонид разглядел зубную щетку с затейливо изогнутой ручкой, у зеркала шеренгой выстроились смахивающие на гильзы цилиндрики губной помады, баночки с кремами, бутылочки с лаком. В большой комнате, за стеклом серванта, победно поблескивали граненые стаканчики образца дореволюционной России, из которых Ольга любила попивать винцо. Платья на спинках стульев, широкополые шляпы в прихожей, туфельки, шлепанцы... Возможно, он спасовал именно перед обилием этих новых вещей. Все они заявились в компании с хозяйкой, и это походило на ватагу подвыпивших приятелей, утихомирить и выпроводить которых было далеко не просто.

Уснули, конечно, не сразу. Ольга не пыталась к нему приставать, однако душевное состояние соседки несложно было угадать. "Валетная" география не спасала. Пуританизм выбранной позиции на деле оказался насквозь условным. В очередной раз со вздохом перевернувшись, Ольга словно бы невзначай прижалась бедром, мягкой и крупной грудью коснулась ноги. Медлить было опасно, и Леонид интуитивно избрал единственно-беспроигрышный путь. Фамильярно похлопав предложенное бедро, оценивающе пробормотал:

- Действительно неплохо!..

Цинизм отпугивает, и Ольга тотчас отодвинулась. Каждая женщина понимает пошлость по-своему, по-своему и не любит. Молчание становилось двусмысленным, и, сдавшись первой, Ольга повела рассказ о подруге. Несколько рассеянно поначалу, но постепенно все более увлекаясь. Подругу Леонид знал. Тридцатилетняя Зинаида, которую по-прежнему все и всюду звали Зиночкой. Мягкоголосое существо, вечнодоверчивая девочка, совершенно не способная за себя постоять. Любой второклассник мог безнаказанно отобрать у нее сумочку, в транспорте ее пихали локтями даже самые забитые старушонки. Но главная трагедия Зиночки заключалась в нечаянном сердечном увлечении. По словам Ольги она полюбила убогого деспота. Более того, деспота женатого, откровенно стыдящегося связей на стороне, помыкающего Зиночкой с брезгливостью столичного аристократа, выуживающего у нее деньги для семьи, устраивающего сцены ревности, без промедления распускающего руки.

- Не Зиночкины бы слезы, давно бы придавила эту мразь! - распаленная собственной историей, Ольга шумно дышала под одеялом.