Инна Тронина - Четвёртая четверть

Другие учителя и линейками дерутся, и головой бьют о парту, и за уши таскают. Мне самому указной по спине дали в третьем классе. За это я сунул училке лезвия в сапоги. Она так ноги разрезала, что «скорая» приезжала. Ей раны зашивали в больнице. Она догадывалась, кто это сделал, но доказать не смогла. Потом у нас какая-то старушка преподавала, а Елена Валерьевна две недели дома лежала.

— Ещё принести чайку? — спросил шеф.

Рядом с ним, на столике, лежал мобильный телефон. Озирскому то и дело звонили, собирали сведения про ту тётку, которую убили на остановке. Её фамилия Минкова. Про Логиневскую шеф уже всё знал. Вернее, то, что знали в милиции. Озирский хочет, чтобы ими занялась Оксанка Бабенко, когда приедет. Там молодая женщина нужна.

— Держи стакан. Не прольёшь?

Андрей заварил ягодный чай, с клубникой. Я выпил сразу всё, снова лёг. Часто потею, потому и во рту сохнет. Я с удовольствием выпил бы ещё целый чайник. Вода внутри не держится — сразу выходит наружу. Наверное, опять жар будет всю ночь. Придётся Андрею вставать, делать уколы.

— Божок, ты как, можешь сейчас про Щипача рассказать?

Мать, вроде, затеяла стирку. Чем-то гремит в ванной. Наверное, обиделась на нас. А злиться она не умеет. Шеф набросил платок на клетку с попугаем. Тот выучил две новые фразы: «Руслан, давай по стопочке!» и «Пошли, покурим!» всякие ласковые словечки про себя Сергей говорил и раньше. Про матюги я уже упоминал. Теперь учу его «фене» — для прикола.

А вот матери он всегда кричит: «Дай, я тебя поцелую!» Но разу не предложил этого ни мне, ни Андрею. Мать, конечно, боится ему лицо подставлять. У Сергея такой клюв, что мало не покажется, если долбанёт. Но всё равно смешно. Себя попугай зовёт «чудик» и «дорогуша». Кстати, у попугаев только мальчики разговаривают, а девочки — нет.

— Давай, Божок, выкладывай! — приказал Андрей.

— Есть! — отозвался я и чихнул.

Я замечаю, что в последние дни с Озирским что-то творится. И мать тоже спрашивала, какие проблемы. Но он только отмахивается. Видно, что тошно ему. Неужели Липку Бабенко к Миколе ревнует? Да шеф только моргни, Липка к нему кинется. Влюблена, как кошка. Конечно. Андрей не мог развестись с Франсуазой, но теперь ничто не мешает им пожениться. Липка и Чугунова отставит, и Матвиенко.

Только шеф явно не торопится делать ей предложение. Тогда почему же страдает? Спрашивать бессмысленно — всё равно не скажет. Ещё и цыкнет — чтобы не лез не в свои дела. Что ж, остаётся только докладывать про Щипача-Воровского. Пусть шефу хоть одна радость будет. Ведь я нашёл ценнейшего свидетеля.

— Итак, ты встретил того парня у водоёма девятого апреля?

— Да, вечером, когда уже стемнело. Около девяти примерно. Я время засечь не успел. Он опять за уткой пришёл, как тогда. Живёт то на свалке, в Подольске, то в подвале — в Перово.

Наверное, мать с горя решила покрасить волосы. Купила шампунь «Клэрол» огненного тона. Но ей лучше всего быть блондинкой. А мать всё равно своё гнёт: «Хочу сменить имидж!» Жаль, что Олега нет. При нём мать себе такого не позволяла. Ладно, Ленка Мартынова башку себе уродует, но она… Думает, если рыжей станет, настроение улучшится? Всё это муть.

Наверное, помнит про святочное гадание. Вон, уже красится. Значит, кого-то нашла, а признаться боится. Ну, ничего. Поправлюсь и разберусь…

— Каким образом вышел у вас разговор? — продолжал Андрей. — Ты к нему подошёл, или он к тебе? Как долго вы беседовали? Давай всё, по порядку, ничего не упускай. А потом я тебе вопросы задам — как обычно.

— Подошёл я к нему, попросил закурить. Якобы зажигалка у меня села. Он стоял на бережку, руки в карманы. Смотрел на уток, плевал в воду…

Конечно, вопросик банальный, но ничего другого я не придумал. С него начинаются все «гоп-стопы»*. Я ведь уже болел, и голова особенно не соображала. Шеф всегда говорил, что у меня интуиция хорошая. То есть, я чувствую, как нужно поступать в разных ситуациях. Тогда мне показалось, что ничего особенного выдумывать не надо. По-простому получится лучше всего.

— Опиши этого пацана. Понимаю, что тебе плохо, но работа есть работа. Даже в темноте ты, разумеется, его разглядел.

— Он восемьдесят третьего года, пятого июня. Ростом много выше меня. Худой, грязный. Свалка, ты же понимаешь. Но одет в джинсы — правда, рваные. Куртка у него, кепка с лейблами. Всё со свалки. У них там много чего найти можно. Щипач говорил, что даже пиво находят, в банках, и продают потом на дорогах. Закуску разную тоже. Щипач говорил, что и деньги не раз находил. Но чаще всякое шмотьё. Один раз с приятелем «видак» нашли. Хотели починить, но не вышло…

— Божок, смотри внимательно. — Андрей достал из кармана куртки несколько фоток, показал мне. — Щипача здесь нет?

— Нет, — сразу ответил я.

— А других не знаешь?

— Нет, никого.

— Точно? — Шеф тасовал фотки пацанов, как карты.

— Точно. Щипача я запомнил в мелочах. Он рыжий, вернее, ржавый такой. И глаза жёлтые. Узнать его могу железно.

— По сравнению со мной определи рост, — попросил Озирский.

— Чуть повыше плеча тебе будет.

Зачем Озирскому его рост, не пойму. Хоть бы поспать дал. Всё равно не поймает. А если и поймает, но узнает не больше моего.

— Значит, сто пятьдесят семь примерно. — Андрей уселся обратно в кресло, отобрал одну фотку.

Там был изображён толстый мальчишка с короткой чёлкой цвета соломы. Глаза его совсем заплыли жиром. Было даже невозможно определить их цвет.

— Ему десять лет. А во дворе его по имени-отчеству звали. И в школе авторитете был. Совершил пятнадцать квартирных краж. В основном, в одиночку. Открывал практически любой замок. В своём роде гений. Наручники на него надели, так он от них освободился. Когда с дела возвращался, все дети торчали во дворе. Каждому парень давал по шоколадке. Мужикам не забывал «пузырь» выставить. Мальчишкам покупал дорогие сигареты. Часто на шее у него цепочки видели. На пальцах — дамские перстни. В день по миллиону, бывало, тратил. Семью кормил. У матери, кроме него, ещё трое было. Я и подумал — это не Щипач-Воровский? Ты же говоришь — ас.

— Нет, это не он. А как фамилия толстого?

— Зенгин. Когда он взял первую квартиру, ему было семь лет. Как и ты, мог пролезть в любую форточку. Но, при его комплекции, это практически невозможно. Сначала действовал в группе. Большие парни его использовали. Говорит, боялся. А потом привык. Квартиру мечтал купить просторную. Удивлялся, почему все граждане хранят деньги в одном месте — под бельём. Будто ничего другого не придумать! В свои-то годы Зенгин был уже завидным кавалером. У себя в Отрадном на дискотеки ходил с самыми лучшими «тёлками». И они гордились такой компанией. Одна из девочек посадила Льва Викторовича на иглу. В последнее время его часто видели «обдышенным». Недавно он умер.