Рита Мональди - Imprimatur

Было еще слишком рано, чтобы хлопотать об ужине, и все же я решил спуститься в кухню и, как и накануне, приготовить праздничные блюда в честь выздоровления Бедфорда и возврата надежды на свободу. Что бы такое состряпать? Дроздов? Да, но каких? Ореховиков или певчих? Столкнувшись на лестнице с Кристофано, я поинтересовался, как англичанин.

– Хорошо, очень хорошо, – с довольным видом ответил он. – Еще побаливают, гм… гм… те места, где были надрезы, – смутился он.

– Я думал подать на ужин дроздов. Подойдет ли это Бедфорду?

– Еще бы, – прищелкнул языком Кристофано, – мясо дроздов вкуснейшее, питательное, легко усваивается, полезно при худобе и потере крови, вообще всем, чье состояние ослаблено. Кроме того, сейчас как раз время употреблять дроздов в пищу. Зимние дрозды доставляются из горных районов Сполете и Терни, они набиты зернами можжевельника, оттого более упитанны. Миртовые ягоды, которые им случается клевать, – превосходное средство от дизентерии. Однако если ты и впрямь задумал приготовить их, поспеши, ведь на это потребуется время, – с голодным блеском в глазах закончил он.

На первом этаже собрались уже все жители нашего дома – кто-то прохаживался, кто-то беседовал в сторонке, прочие баловались в картишки. Было видно, с каким удовольствием покинули они свои углы, где уже считали себя приговоренными.

Моя дорогая Клоридия радостно поднялась мне навстречу.

– Мы снова живы! Нет только Помпео Дульчибени! – молвила она, бросив на меня вопросительный взгляд.

Я тотчас помрачнел: снова она интересуется пожилым господином.

– Нет также и аббата Мелани, – с досадой ответил я, подчеркнуто повернулся к ней спиной и двинулся к лестнице, ведущей в подвал.

Воспоследовавший в тот вечер ужин был самым удачным после того, на котором подавались блюда из вымени, и даже заслужил – да простят мне мою нескромность – всеобщие дружные аплодисменты. Подражая своему хозяину и призвав на помощь воображение, я приготовил дроздов-ореховиков: в панировке, пассированные на рубленом сале с кусочками ветчины и поданные с тушенной в масле и сбрызнутой лимоном брокколи; фаршированные рубленой печенью дичи, ягодами незрелого винограда, травами, ветчиной, пряностями; нашпигованные колбасой с ломтиками лимона и поджаренные на огне; отваренные, обернутые укропом, латуком и поданные в стеблях ароматических трав под соусом крокиньоль.

Пока тушились, варились и жарились эти четыре партии, я подготовил еще несколько для вертела: в тесте, нашпигованные салом и веточками лавра, смазанные добрым маслом и посыпанные сухарями. Не устоял я и перед тем, чтобы повторить то, что делал на моих глазах Пеллегрино, – набил дроздов кусочками сала и ветчины, посыпал их гвоздикой, обернул в листья тыквы и в сеточку и подал на стол под соусом руаяль. Самых старых из дроздов я бланшировал, резал надвое и готовил из них фрикасе, а потом обложил жареными овощами, полил сахарной водичкой, сбрызнул лимончиком. От корицы воздержался.

На последних минутах готовки постояльцы обступили меня радостным кольцом, сами разложили все по блюдам и подали на стол. Клоридия удивила меня тем, что протянула мне мою порцию: дрозды лежали на большой тарелке, украшенной петрушкой и четвертушкой лимона. Я смутился, покраснел и не успел вымолвить ни слова, она отошла и села с другими.

Присоединился к нам и аббат Мелани. А вот Дульчибени по-прежнему не было видно. Я поднялся к нему и постучал. Он отказался со мной разговаривать, бросив из-за двери, что не голоден. Я не настаивал, чтобы не вызвать подозрений. Пока я удалялся по коридору от его двери, послышался знакомый звук: Дульчибени снова нюхал свой порошок.

– Дело срочнейшее, опаснейшее, особа священная, – выдал Угонио с необычным волнением.

– Священная? Что это значит? – удивился Мелани.

– Гр-бр-мр-фр, – осеняя себя крестом, заявил Джакконио.

– Чуть только речь заходит о дельце, имеющем отношение к церкви, или о ком-то наиважнейшем и наисвятейшем, тут, будьте спокойны, Джакконио нет равных в преклонении и почитании, ибо только исполнение своих обязанностей дарует верному радость.

Мы с Атто озадаченно переглянулись. Приятели находились в состоянии непривычного возбуждения, пытались что-то объяснить о неком загадочном деле, связанном с каким-то высокопоставленным лицом из Курии, вроде бы священником, перед которым они благоговейно трепетали и за которого опасались.

Горя нетерпением узнать, как прошло пребывание Джакконио в доме Тиракорды, мы с Атто нашли приятелей в «Архивах» склоненными над кучей костей. Воздав должное нечленораздельной речи Джакконио, Угонио добавил от себя, что у друга Дульчибени, врача, замышляется нечто опасное, направленное против одного высокопоставленного лица, личность которого пока не установлена.

– Для начала расскажи, как ты проник в дом Тиракорды? – поинтересовался Атто.

– Гр-бр-мр-фр, – лукаво улыбаясь, пробурчал Джакконио.

– Через каминную трубу, – перевел Угонио.

– Через каминную трубу? Вот отчего местоположение окон в доме его не интересовало. Но ведь эдак можно бог знает как перепачкаться… Ах, молчу, это я так, про себя, – поправился тут же Атто, вспомнив, что грязь – естественная среда обитания наших знакомцев.

Без особых трудностей пробрался Джакконио в кухню, затем двинулся на голоса Тиракорды и Дульчибени, беседовавших в кабинете врача.

– Толковали о чем-то малопонятном, навроде какие-то тайны бытия, философские построения, некромантия… – объяснил Угонио.

– Гр-бр-мр-фр, – подтвердил Джакконио, обеспокоенно кивнув головой.

– Да нет, это у них такие загадки, – прервал его Атто с улыбкой.

Услышав загадки, которые Тиракорда задавал Дульчибени, Джакконио принял их за некий каббалистический ритуал.

– Ну, словом, в разговоре доктор и брякнул, мол, этой ночью понаведается в Монте Кавалло, лечить одну священную особу, – переводил Угонио.

– Я понял. Сегодня ночью он отправится в Монте Кавалло, то есть папский дворец, чтобы лечить какого-то важного прелата. – Атто бросил в мою сторону красноречивый взгляд. – А что еще?

– После-то они с превеликим удовольствием отдали дань ликерам, и ладно, доктор-то и заснул.

Дульчибени и на этот раз захватил с собой ликер, который так нравился Тиракорде и действовал на него усыпляюще.

Но самое главное было впереди. Как только Тиракорда уснул, Дульчибени вошел в чулан и завладел горшком, изукрашенным странным орнаментом, с дырочками в стенках. Затем достал из кармана склянку и плеснул из нее в горшок. В этом месте рассказа мы с Атто обменялись встревоженными взглядами.