Тереза Бреслин - Печать Медичи

Тогда я понял, что должен показать всем пример, иначе никто не найдет в себе сил выполнить указания священника. Паоло все еще не мог подавить в себе гнев, а девочки были в полуобморочном состоянии от страха и отвращения. Я стянул простыню с тела, лежавшего у дальней стены. Это был старик в грубой одежде лодочника.

— Элизабетта, — сказал я, — покажи Россане, что надо сделать. Закрой глаза, я помогу тебе.

Она уставилась на меня.

— Ну пожалуйста! — прошептал я. — У нас очень мало времени.

Она закрыла глаза. Я поднял ее на руки и положил рядом с трупом старика. Она вскрикнула и закусила губу.

— Ляг на бок. Лицом к его ногам. Прижмись к нему. Ты такая худенькая, что никто и не заметит, что ты тоже лежишь под этой простыней.

Она сделала так, как я сказал. А потом открыла глаза и посмотрела на меня с таким доверием, что мне захотелось поцеловать ее. Не так, как мужчина целует женщину, а скорее, как брат целует сестру, когда хочет похвалить ее за храбрый поступок.

Я накрыл ее простыней.

— Отец Бенедикт прав, — сказал я. — Никто не заметит, что Элизабетта здесь. Если мы сделаем это, то можем спастись.

Паоло не нужно было подбадривать. Он снял простыню с другого трупа и помог Россане лечь рядом. Она легла без единого звука и безропотно позволила накрыть себя.

— Вон там ребенок. В углу! — Монах показал Паоло место, где лежал совсем маленький труп. — Ляг рядом с этим ребенком. Под этой простыней много места.

Он помог Паоло, а потом подошел ко мне.

Я уже присмотрел себе местечко и залез на помост. Я даже не посмотрел, кто это: мужчина, женщина или ребенок.

— Ну вот, — сказал отец Венедикт, тщательно прикрыв меня. — Теперь мне нужно идти, у меня есть дела в главной части покойницкой. Когда эти люди ворвутся в больницу, пусть все выглядит так, будто они оторвали меня от исполнения моих обязанностей. Не шевелитесь, пока я не вернусь один и не скажу, что вы в безопасности и можете встать.

Я услышал шлепающий звук его сандалий. Священник явно торопился к выходу. Потом раздался скрип петель и шепот:

— Не бойтесь, дети! Да хранит вас Бог!

Послышался звук задвигаемой железной щеколды.

Наступило молчание.

Тишина. Тьма.

Мы были взаперти.

В комнате не было света. Я знал, что ноги мертвеца, рядом с которым я устроился, находятся недалеко от моего лица, но в темноте ничего не видел.

Мы ждали долго, очень долго. А потом услышали шум, лязг.

Сначала в отдалении, потом ближе и ближе. Топот сапог по каменной плитке коридора.

— Маттео, мне страшно! — хриплым шепотом окликнула меня Элизабетта.

Лишь позже до меня дошло, что она обратилась ко мне по имени, словно я был ее старшим братом.

— Не бойся! — попытался я придать бодрости своему голосу.

— Я так трясусь! Они услышат! Я всех выдам!

Я различил в ее голосе панику, порожденную сковавшим ее страхом.

— Нет, нет! — твердо сказал я. — Ты этого не сделаешь!

— Вспомни, что говорил монах. Молись Святой Деве! Повторяй про себя молитвы!

— Не могу! Мозги не работают! Все слова смешались у меня в голове!

Как я мог помочь ей, если меня и самого обуял страх? Мысли беспорядочно метались у меня в мозгу подобно кроликам, выскакивающим из нор, когда охотники натравливают на них хорьков. Если нам придется защищаться, то какое оружие у нас есть, у меня и у Паоло? Один меч в руках мальчика немногим старше меня да один кинжал, способный пригодиться только в ближнем бою. Но если они обнаружат нас здесь, то могут не марать об нас руки. Они просто запрут нас здесь и подожгут у двери кучу соломы, чтобы выкурить нас отсюда. А может быть, подождут, пока мы не помрем от голода.

В любом случае мы в ловушке.

Я услышал за дверью голоса: сначала голос монаха, а потом другой, более настойчивый, требовательный.

— Думай о чем-нибудь другом! — шепнул я Элизабетте.

— Не могу!

— Можешь! — Я лихорадочно пытался вспомнить что-нибудь веселое, чтобы отвлечь ее от происходящего. — Помнишь, как однажды в Переле мы сбежали из дому и отправились собирать ягоды в тот лесок, что вниз по реке? У вас тогда с Россаной было полно всякого шитья, а нам с Паоло надо было еще почистить сбрую и натереть седла воском, но в тот послеобеденный час было так жарко, что родители уснули, а мы сбежали и пошли на речку. Помнишь?

— Вроде бы, — прошептала она.

— То был один из последних теплых дней осени, — продолжал я, — и мы сначала пробрались к конюшням, а потом выбрались из крепости и помчались в поля. Помнишь? Должна помнить!

— Да, — прошептала она.

— И мы нашли полянку, полную ягод. Это ты показала нам ее. И вы с Россаной набрали полные фартуки ягод. И нам пришлось их съесть, потому что мы не могли принести их домой. Ведь тогда все узнали бы, что мы сбежали по ягоды, вместо того чтобы заниматься своими обязанностями. Мы так измазались ягодами, что губы у нас были совсем лиловые, я намочил в реке какую-то тряпицу, и мы стали оттирать друг другу лица…

— Да, помню!

— Тогда думай об этом. Только об этом. И ни о чем другом.

Мы услышали, как громко, со скрипом отодвигается щеколда.

Священник нарочно предупреждал нас соблюдать тишину.

Я надеялся, что Паоло и Россана прислушивались к моему разговору с Элизабеттой. Особенно Паоло. Я так боялся, что внезапно он вскочит с отцовским мечом в руке. Но воспоминания о том дне в Переле могли бы отвлечь их и немного успокоить.

Мне тут же вспомнилась Россана на той поляне, усыпанной блестящими ягодами. Платок сбился у нее с головы, и распущенные волосы запутались в кустах ежевики. Она пыталась высвободиться, но напрасно. И тогда она попросила меня помочь ей.

Мне живо вспомнилось то время. Как Россана невинно кокетничала, как смеялась над своим затруднительным положением, как я смущался оттого, что оказался в такой близи с девочкой, каким ослепительно ярким было солнце, каким ласковым было тепло, разлитое по поляне, какими шелковыми ее волосы в моих пальцах… Это было перед самым праздником Рождества Богородицы.

В тот вечер я рассказывал семье о пышных празднествах, которые устраиваются в этот праздник в больших городах, о процессиях на улицах, о танцах и о спектаклях, которые можно смотреть и в которых можно участвовать. Тогда их родители решили, что и у них должен быть свой маленький карнавал. Для праздничного стола был зарезан поросенок, а во дворе устроены игры. Девочки нарядились в костюмы, какие носят уроженки этих краев, и танцевали народные танцы.

Потом мы рассказывали разные истории, хозяин играл на флейте и пел, потом…

Дверь распахнулась.

Лежа под простыней, я схватился за кинжал.

— Что это за комната, монах?

Я открыл глаза. Сквозь тонкую простыню просвечивали очертания человека, стоявшего в дверном проеме.