Игорь Сотников - Палиндром

– Да уж, – после небольшой паузы вздохнул Атнанта, – во мне столько всего намешано, – Атнанта вновь зависает в одном молчаливом положении, затем отлипает и, посмотрев на Тари, говорит. – И опять не в фигуральном значении этого выражения, а в что ни на есть прямом смысле. Как мне на мой прямой вопрос: «И кто же мой папаша?», – по большому секрету рассказал заведующий той самой репродуктивной лаборатории, где все эти пробирки с живительным материалом хранились и ждали своей очереди, для того чтобы осчастливить очередную, вдруг спохватившуюся, уже перезрелую мамашу, то это вопрос не простой и вот так, стоя в ванной, по колено наполненной бетоном, в двух словах не расскажешь. Тогда я ему говорю, что мне, судя по всему, больше с этим упрямым господином говорить не о чём и все недостающие детали о том типе, чьи уши из той злополучной пробирки растут, я вытяну у его ассистентов.

– И стоило только этого несговорчивого типа так слегка подтолкнуть с набережной в сторону реки, как он начинает одумываться и здраво мыслить. Говорит, что бес в лице таких высокопоставленных лиц, что их по своему чину можно было поставить в один ряд с этим слугой ада, которые курировали различные эксперименты, проводимые их лабораторией – репродуктивная деятельность лаборатории было прикрытие основной деятельности лаборатории – его и ещё несколько людей подневольных попутал. И они в результате психологического давления и под угрозой физической расправы с их стороны, поддались и провели на коленке состряпанный, тот самый эксперимент, в результате которого на свет появился я. – Здесь Атнанта делает полную трагизма кульминационную паузу и после глубокого выдоха, включив стоящий на паузе ролик, озвучивает, что это был за эксперимент. – Они взяли несколько пробирок и все смешали в одну. – Атнанта передёргивается в лице и так цепко смотрит на Тари, что та не смеет ничего промолвить.

В таком, с замиранием сердца вакууме полного внимания друг другу отношений, они задерживают своё дыхание на сколько их лёгких хватает, а как только начинают проявляться первые признаки кислородного недостатка, то Атнанта первым выходит из этого ракурса их отношений. – Конечно, я прекрасно понимаю, что, сколько там не смешивай, перемешивай, насыщай генетической эффективностью этот материал, то, как говорили в одном известном фильме: «В конце остаться должен только один, самый живучий». Но это всего лишь техническая часть этого процесса. А ведь той репродуктивной клетке, которая в итоге и добралась до финиша, в моём случае пришлось бороться за итоговый приз в куда как сложной атмосфере своего неприятия всеми вокруг. И она, добравшись первой до финиша, в итоге проявила не только свою волю к жизни и силу, а она во время своего движения к финишу и борьбы за первенство, через сопровождавшее её путь всё это трение с другими претендентами на место в жизни, где в моём случае присутствовало кратно больше конкурентов, можно сказать, впитала в себя все эти различия и сделала её кратно сильней. Что в итоге так разнопланово и отразилось на мне. И я, даже благодарен тому податливому типу из лаборатории, что я не такой как все. – Нехорошей улыбкой улыбнулся Атнанта.

– Правда, этот заведующий лабораторией несколько исказил историю с пробиркой. И как только на свет из багажника машины был вытащен его ассистент, то он (не ассистент) сразу же во всём признался, заявив, что это, в общем-то, и не эксперимент был, а они таким нехитрым способом давали жизнь тем природным материалам, которые оказались невостребованными и их из-за отсутствия спроса и финансирования, было решено отправить в утиль; но бес их точно попутал. Что прозвучало очень правдоподобно и даже немного в сердце отозвалось. Да вот только с ассистентом этому отцу Терезу не свезло. Уж больно он несговорчивый и, судя по всему, совсем не любит своего начальника, которого он готов был тут же утопить.

– Да нажрались они с полковником Бриксом, куратором лаборатории, на именинах у полковника, вот и решили, таким способом поднять себе настроение, смешав в одну все попавшиеся им по руку пробирки. – В один момент сдал своего начальника ассистент. Но этот отец Терез, как тут же выяснилось, цепко держится за остатки своей жизни. И знаешь, что он мне сказал, когда я подвёл его к последней черте, к краю набережной? – пододвинувшись к Тари, прямо в душу спросил её Атнанта.

– Что? – одним кивком своей головки, спросила его Тари.

– Он подозвал меня к себе и когда я к нему приблизился, то он мне так тихо, чтобы никто вокруг ничего не услышал, с надрывом прохрипел: «Я твой отец». – Атнанта замолкает и, глядя на Тари, ждёт от неё её реакции на свои слова. И она последовала. – Это правда? – спросила Тари.

– Я не знаю и, наверное, никогда не узнаю. Ведь отец Терез сам виноват, что так самонадеян и не придерживается взвешенных взглядов на себя. Да и мне, кажется, что он насчёт себя и заодно меня ошибся, питая такие огромные надежды на то, что его сообщение об отцовстве, что-либо изменит в его судьбе. – В задумчивости сказал Атнанта. – И если даже то, что он мне сообщил, было правдой, то он на собственной шкуре сумел убедиться в верности поговорки «яблоко от яблони не далеко падает». В общем, он оступился, упал в реку и не выплыл. – Совершенно бесстрастно, как будто речь шла о чём-то неодушевлённом, констатировал факт потопления заведующего лабораторией Атнанта, смотря куда-то сквозь пространство. При этом он не забывал о том, что в этой части пространства находится Тари и, у неё, возможно, возникнут вопросы насчёт судьбы того, слишком не воздержанного на слова ассистента. И он, предупреждая её вопросы, даёт ответ на них. – Он тоже, как оказывается, как и второй мой самоназванный отец, полковник Брикс, не умел плавать в студёной воде. – Тут Атнанта как будто оживает и, возвратившись из других пространств понимания мироздания в эту реальность, с просветлевшим лицом подытоживая свой рассказ, обращается к Тари.

– И вот что из всего этого получается, Тари. – Говорит Атнанта. – Я, имея такую противоречивую наследственность, где во мне так и продолжают бороться различные установки на будущее, даже не разориентирован в себе и понимании окружающего мира, а во мне весь отвечающий за чувства функционал атрофирован до зачаточного состояния. Это своего рода церебральный паралич моих чувств, где сигналы из мозга, не поступая в отвечающие за чувства области, тем самым вывел их из жизни и сделал меня бесчувственным. И получается, что я, поступая так-то и итак, всего лишь действую механически, согласно системным взглядам моего организма, а не как со стороны создаётся впечатление, лживо и непотребно. Ведь я не настолько человечен и для меня все эти категории морали, чувств и ещё чего-то там, есть всего лишь инструментарий для проведения в жизнь моих установок. И как можно оценивать функцию, с этих человеческих позиций. Так что не обессудь. Я всего лишь функционирую, а не живу. Да и выражение «я пользуюсь успехом», не зря несёт в себе столько неоднозначных, априори смыслов. – Атнанта в подтверждение своих слов развёл руками, где заметив в одной из рук телефон, убирает его на стол. После чего акцентирует своё внимание на находящемся в руках Тари блокноте и спрашивает её: