Ирина Зарубина - Частный сыск

Промчавшись по каньону, беглецы оказались на открытом месте.

— К лодке! — воскликнул Граф. — Я хочу в лодку! Но Наташа уже подталкивала его к катакомбам. Искать в темноте, спасаясь от погони, утлую лодочку, было бы теперь полным безрассудством.

— Стой! — кричали из темноты. — Стоять, суки, кому сказано!..

Граф обернулся и, оступившись, упал.

— Нога! — объявил он, и в голосе, казалось, вместе с испугом прозвучало злорадство. — Я же предупреждал, что не могу бегать!..

— Обопрись на меня! — скомандовала Наташа.

— Я подвернул ногу!

— Быстрее! — Наташа уже волокла своего капризничающего компаньона ко входу в подземное убежище.

В катакомбах, женщина была убеждена, они окажутся в безопасности. Ни один сумасшедший не рискнет последовать за ними в лабиринт, по крайней мере пока не наступит рассвет. Для того, кто не знаком с расположением древних нор, попытка преследования наугад обернулась бы верной смертью.

В темноте и спешке Наташа не сразу выбрала верную дорогу к катакомбам. Она потеряла лишь несколько секунд, но секунды эти были решающими.

Из темноты вынырнули несколько крепких фигур и направились к беглецам, отрезая дорогу.

— Мы пропали, — конючил Граф, — это все ты виновата!..

Наташа понимала, что теперь-то они действительно оказались в западне. Она опустила руку в карман и, развернув платок, нащупала холодную вороненую сталь.

— Не подходите, — крикнула она внезапно охрипшим голосом, — я буду стрелять!..

Кажется, преследователи не вполне поверили; во всяком случае, хотя темп их шагов замедлился, Наташа различала, что кольцо продолжает сжиматься.

И тогда она резким движением извлекла из кармана табельный пистолет и, высоко подняв руку над головой, нажала на курок.

Полыхнул выстрел, мгновенной вспышкой осветив все вокруг.

Наташа увидела и освещенную зловещим пламенем каменистую нишу, в которой сейчас находились беглецы, и темнеющий невдалеке провал — вход в катакомбы, который был отрезан несколькими кряжистыми фигурами.

Преследователей оказалось больше, чем Наташа рассчитывала, и, конечно, вдвоем справиться с этой шайкой было невозможно.

— Я буду стрелять! — повторила молодая женщина, направив оружие в темноту, откуда доносились осторожные приближающиеся шаги.

В ответ, просвистев мимо уха, пролетел увесистый булыжник. Наташа едва успела отклониться.

— Они забьют нас камнями, — шепнул Граф.

— Может, и забьют, — согласилась Наташа, — но не раньше, чем я израсходую на них все патроны…

— А сколько осталось патронов?

— Пять.

Граф, как видно, хотел прокомментировать этот факт, однако ограничился одним лишь скорбным покачиванием головы.

Внезапно из темноты, в трех шагах от оказавшихся в западне путешественников, вынырнула плечистая фигура.

Граф успел вскрикнуть, а фигура занесла над головой огромную совковую лопату.

Выставив вперед руку, Наташа всадила в здоровяка три пули подряд. Лишь после этого, покачнувшись, тот упал на землю, прямо к их ногам.

Лопата звонко ударилась о камни.

— Ой, батюшки, — простонал Граф, с ужасом глядя на бездыханное тело, — ой, батюшки!..

— Ну, Эдуард Владимирович, давайте прощаться, — бесцветно проговорила Наташа, озираясь по сторонам, — теперь-то нам точно крышка…

— Бросай оружие, сука! — рявкнул из темноты хриплый голос.

Наташа развернулась и выстрелила в ту сторону, откуда он донесся.

Она услыхала крик и шум падения на камни тяжёлого предмета.

— Кажется, попала! — шепнул Граф с неожиданным азартом.

— Осталась последняя пуля, — сказала Наташа.

Вдруг — это было похоже на звук взрыва, настолько казалось неожиданным, — воющая сирена разорвала ночную тишину.

Граф растерянно втянул голову в плечи:

— Ч-что это?… Что это такое?

Наташа вслушивалась в волнами накатывавшее завывание, приближавшееся с каждой секундой, будто не до конца веря в происходящее.

Наконец она встряхнула головой и произнесла:

— Это наше спасение, Граф. Ты слышишь: мы спасены!..

Это была настоящая истерика. Он кричал. Он плакал навзрыд. Он катался по полу. Его долго приводили в чувство, его успокаивали. Его адвокат что-то от кого-то требовал, грозил кому-то на кого-то подать жалобу.

Следователь смотрел на него с брезгливостью и, благодушно посмеиваясь, говорил, что теперь-то ему все ясно как божий день. А что ясно? Об этом Григорий не задумывался. Не читая, он ставил подписи на каждом листе протокола. Ему нестерпимо хотелось спать — вполне естественно после нервного срыва…

Что было потом, Чернов помнил смутно. В его душе блуждало лишь чувство пустоты и безразличия. Эмоции — на нуле, будто поднимал тяжелую штангу, вес не взял, но потерял при этом последние силы, как физические, так и моральные.

Ввалившись в камеру, сразу бухнулся на нары. Наплевать на запрет, лишь бы сомкнуть глаза и забыться. Хоть на минутку.

— Встать! Встать, сука, я сказал! — загромыхало над самым ухом.

На выручку пришел Хайнц. Он о чем-то пошептался с вертухаем и протянул ему денежку. Сговорились. Вертухай испарился, а немец забрался с ногами на свои нары, сел по-турецки и, выключив у «тетриса» звук, начал заполнять крошечный экран разномерными фигурками.

Он прекрасно понимал своего сокамерника, он сам прошел через это. А еще он понимал, что Чернов, этот здоровый детина, красавец, потихонечку начинает ломаться. Впрочем, на его памяти ломались и не такие.

Григорий проснулся после отбоя. Ощущая болезненное подрагивание в ногах, он распрямился, встряхнул головой. Вроде полегчало.

Хайнц сосредоточенно нажимал на кнопочки. Сизо-голубой свет лампы отражался в его очках.

— Глотай, — не отрывая взгляда от экранчика, сказал немец.

Чернов увидел на тумбочке свой ужин — медную миску с баландой и кружку с бледным чаем — и только после этого в одну секунду почувствовал дикий голод.

— Сколько? — спросил он, подсаживаясь к «столу».

— Уже почти сто тысяч…

— Я не про то… Сколько ты дал этой сволочи?

— Он хороший, оч-чень хороший. — Тонкие губи Хайнца растянулись в едва заметной улыбке. — Странные вы люди, русские, неблагодарные. Вам делают гут, а вы после этого — «сволочь». Запомни.

Гриша, в этом мире продается все, и на каждое говно есть свой покупатель. Закон маркета. Ах! Капут… — Видно, фигурка упала не туда, куда нужно, и перегородила собой путь другим фигуркам, и через минуту Хайнц разочарованно протянул: — Гейм оуве-ер…

— Прости.

— Ты не очень виновный. Это я… этот… — Кунце долго не мог вспомнить подходящее слово. — Мудак. Правильно? Мудак?

— Мудак-мудак… — подтвердил Чернов, налегал на баланду.

— Надо было влево, а я не успел. А-а-а! — Хайнц отбросил «тетрис» и уставился на изголодавшей сокамерника.