Ирина Зарубина - Частный сыск

— Я?… Что я делаю?… Так это… свободен.

— Помнится, вы когда-то предлагали мне съездить за город на шашлычок?

— Было-было, предлагал…

— Надеюсь, это предложение остается в силе?

Глыбов был добит. Он уже не совсем понимал, что происходит.

— Да-да, конечно… А Леньку-то когда выпускать?

— Как — когда? Вы разве не слышали приговор?

— Через два года?!

— Очень вас прошу, не раньше. А насчет кормежки не беспокойтесь, я скажу маме, она будет носить передачи.

Пророчество Артура сбылось следующей ночью, когда дверь камеры распахнулась и верзила контролер громко гаркнул:

— Канин, на выход!

— С вещами? — тонко пошутил Артур, с трудом разлепляя сонные глаза.

— С херами! — выдал ответную остроту конвоир. — На допрос, живо!

Чернов остался один, и, как ни пытался, вновь уснуть ему не удавалось. В его душе усиливалась какая-то смутная, неопределенная тревога. Неужели Канину сейчас сделают предложение, от которого тот не сможет отказаться? Ведь раньше его не водили на ночные допросы… Неужели Артур вернется в камеру совершенно другим человеком и уже нельзя с ним будет поговорить по душам?… Как это мерзко и страшно.

Сам же Чернов принял бесповоротное решение: он стучать не будет. Никогда! Ни за какие коврижки и поблажки!

Он лежал на нарах, закинув руки за голову, и смотрел на тусклую лампочку, которая не гасла ни днем, ни ночью. И что мотыльки находят в этих лампочках, чем они так привлекательны?

Звякнул дверной засов. Сколько же времени прошло? Вроде не больше десяти минут. Быстро же Канин обо всем договорился… Видно, долго его упрашивать не пришлось.

Но вместо Артура в камеру вошли двое незнакомых мужчин в погонах. Один прапорщик, другой — капитан.

— Григорий Михайлович? — Капитан, худенький дядечка лет сорока с тронутыми сединой висками, шагнул к Чернову и протянул ему открытую ладонь.

Чернов рефлекторно ее пожал.

— Примите наши извинения за столь поздний визит. — Подтянув брюки, капитан сел на канинские нары.

— Другого времени выкроить не смогли, — скромно потупился прапорщик, молодой парень с лицом абитуриента гуманитарного вуза, и пристроился рядом со старшим по званию.

— Здрасьте… — Григорий тоже сел.

Несколько секунд провели в молчании. Гости с профессиональным любопытством рассматривали Чернова, будто он был выставлен экспонатом кунсткамеры.

— Так вот вы, значит, какой, — наконец сказал капитан.

— Какой? — вскинул брови Григорий.

— Кормят вас хорошо? — спросил прапорщик.

— Нормально…

— Ну да, ну да… А насекомые не беспокоят? В смысле вошки-мандавошки?

— Нет, меня раствором обработали.

— На прогулки ходите регулярно?

— Да…

— А что у нас со здоровьечком? На что-нибудь жалуетесь?

— Нет…

— И голова не болит? Желудочек не расстраивается?

— Все нормально…

— А охрана? Быть может, она занимается рукоприкладством? Вымогает у вас деньги? Говорите, не бойтесь.

— Я и не боюсь… — смутился Чернов. — С охранниками никаких проблем… Спасибо.

— За что спасибо? — улыбнулся капитан.

— За заботу… У меня все хорошо, можете не беспокоиться…

— Кто же о вас еще побеспокоится? — «удивился» капитан.

— Работа у нас такая — беспокоиться о людях. — И будто в подтверждение своих слов прапорщик протянул Григорию конверт: — Это вам. Так сказать, в качестве сюрприза. Распечатайте.

Чернов вскрыл конверт, и на его колени упал плотный листок бумаги. Фотография.

Сердце Григория начало метаться в груди, вверх-вниз, вправо-влево, и отзвук этого бешеного метания грохотал в ушах. На снимке была Катюша. Она выходила из подъезда. Она отрешенно смотрела куда-то вдаль. Она не видела, что ее фотографируют. На ней была легкая осенняя курточка, хоть под нотами уже лежал снег.

«Шубу так и не купил…» — первое, что подумал Чернов.

— Красивая у вас жена, — с искренней завистью сказал прапорщик.

— Ничего, смазливенькая, — согласился с ним капитан. — Хм, прошу прощения, Григорий Михайлович. Само собой вырвалось…

— И сынишка замечательный, — продолжал елейным голоском прапор. — Жаль, что в институт не поступил. В сочинении сделал сорок две ошибки.

— Переволновался, с кем не бывает, — пожал плечами капитан.

— Вы и про ошибки?… — потрясенно выдохнул Чернов.

— Мы все знаем, — кивнул капитан. — И про шаткое финансовое положение вашей чудесной семьи, и про…

— Катастрофическое, — мягко поправил его прапорщик. — На одну зарплату долго не протянешь, угу…

— Вы правы, мой друг, катастрофическое. — Капитан вынул из кармана кителя пачку жевательной резинки, неторопливо распотрошил обертку и положил ароматную пластиночку себе в рот. — И про шутника, который на досуге любит взрывать чужие автомобили, и про мучительную смерть кормящей собачки…

— И про неприятности на работе у вашей жены… — продолжил перечень прапорщик.

— Какие неприятности? — У Григория защипало в глазах.

— Всякие разные…

— Что с Катей? Она заболела?

Капитан и прапорщик недоуменно переглянулись.

— О жене потом, — сказал капитан. — Некогда, мы к вам всего на минуточку заскочили.

— Ага, одна нога здесь, а другая…

— Я не буду разговаривать, пока вы не скажете, что с моей женой, — упрямо процедил Чернов.

— Да с ней все нормально, — пожал плечами капитан, — жива-здорова… А мы к вам пришли…

— Я знаю, для чего вы пришли, — насупился Чернов. — Короче.

Служивые многозначительно переглянулись.

— Ну, раз знаете, тем лучше. — В руке капитана появились бланк и вечное перо. — Обойдемся без прелюдий.

— Я ничего подписывать не буду, — заявил Григорий. — Уберите это! Немедленно уберите!

— Но вы же еще не ознакомились с текстом, — укоризненно покачал головой капитан. — Не будьте так скоры.

— Убирайтесь! — закричал Чернов. — Убирайтесь, к чертовой матери!

— Гляди-ка, будто из квартиры своей выгоняет. — Капитан насмешливо подмигнул своему напарнику. — Нервный какой, а говорил, что на здоровье не жалуется. Выходит, ошибался товарищ Порогин, когда рекомендовал его нам для совместной работы.

— Выходит, ошибался… — напыщенно вздохнул прапорщик.

— Передайте вашему Порогину, чтобы он… — Григорий задыхался от злости. — Чтобы он…

— Ну? — выжидательно посмотрел на него капитан. — Придумайте же что-нибудь, какую-нибудь дерзость, смачное оскорбление. Что, фантазии не хватает?

— Да нет, просто Григорий Михайлович воспитанный человек, — давясь смешком, проговорил прапорщик, — и, как всякий интеллигент, он не всегда может управлять своими эмоциями. Вот когда он успокоится, тогда мы с ним и побеседуем. Так сказать, в дружеской обстановке. Правда, Григорий Михайлович? Мы даем вам время подумать. Три дня.