Ирина Зарубина - Частный сыск

Впрочем, неудобства искупались заботой и вниманием, с которыми относился к молодой женщине скульптор. Просыпаясь, молодая женщина обнаруживала подле своего ложа до блеска начищенный медный поднос, уставленный всевозможными яствами и свежими фруктами.

Немая старуха, прислуживавшая скульптору и присматривавшая за его жилищем, надежно сохраняла тайну новой обитательницы мастерской.

По вечерам она разводила огонь, чтобы согреть в огромном чане воду для купания, и Лидия с наслаждением опускалась в мраморное углубление в дальнем углу помещения, служившее ей ванной. Она смывала с себя белую каменную крошку, день-деньской сыпавшуюся из-под резца скульптора и набивавшуюся ей в волосы, прилипавшую к телу и раздражавшую глаза.

Потом она натирала кожу благовонными маслами и, расслабленная, откидывалась на мягком ложе и внимательно разглядывала крохотную монетку, извлеченную из складок одеяния.

Однажды вечером Пракситель вошел к ней непривычно сосредоточенный.

Лидия с удивлением заметила, что губы его поджаты, а на лбу пролегла тяжелая морщина.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты должна быть мужественной, Лидия.

Она растерянно улыбнулась, пытаясь скрыть замешательство и испуг.

Пракситель впервые говорил с ней таким тоном.

— Я… я не понимаю вас.

— Ты ничего не рассказывала о своей семье…

— Зачем? Вряд ли вас заинтересовала бы история, как мой муж изменял мне с хромым сыном кожевника. С некоторых пор его больше волновали юноши…

— А дети?

— Они стали слишком похожи на мужа — и внешне, и внутренне, я хочу сказать. Даже странно, иногда я смотрю на них и не могу понять: неужели это я родила их? Они кажутся мне чужими. Не знаю, сможете ли вы понять меня…

— Их нет больше, — сурово произнес скульптор.

Лидия удивленно подняла брови.

— Что значит — нет? Неужели муж увез их с острова?…

— Мне трудно говорить тебе это…

Растерянная улыбка покривила губы молодой женщины. До нее начал доходить смысл сказанного Праксителем.

— Я давно не была дома, — торопливо проговорила она, будто спохватившись, — вероятно, мне надо бы сегодня навестить семью. Когда совсем стемнеет, я, пожалуй, решусь на недолгую прогулку по городу…

— Они умерли, Лидия.

— Как… Как это — умерли?

— Вчера ночью неизвестный заколол их во сне. Всех троих. Они не мучились. Они даже ничего не успели понять…

Молодая женщина глядела на собеседника широко открытыми глазами. На лице ее мелко подрагивал мускул.

— Они не мучились, — хрипло повторил Пракситель.

Это была неправда.

Ужасную картину застали соседи, заглянувшие утром в жилище Лидии. На пороге, откинувшись на спину и раскрыв рот в безмолвном крике, застыл обнаженный муж. На груди его зияло несколько глубоких ран. Как видно, перед смертью мужа пытали, стараясь вызнать какой-то секрет, — соседи терялись в догадках, какой именно. Кожа на запястьях была обожжена до мяса, а ноздри вырезаны.

Кроме того, на пальцах правой руки были вырваны ногти.

Девочка лежала в кроватке с туго перевязанным ртом. Кровь запеклась в пустых глазницах.

Мальчика нашли в дальнем углу жилища. Он лежал, свернувшись калачиком, и, казалось, мирно спал. Когда хрупкое тельце приподняли с пола, голова повисла на кусочке кожи.

Кроме того, здесь же был обнаружен изуродованный труп хромого юноши, жившего поблизости и в последнее время, по наблюдениям соседей, часто захаживавшего в этот дом.

Люди терялись в догадках. Даже видавшие виды не могли объяснить причины подобной жестокости.

Злые языки поговаривали, что Лидия была причастна к краже амфоры с золотыми монетами у одного почтенного старого богатея и что это нанятые им убийцы прокрались ночью в ее жилище.

Однако ничего из ценных вещей не пропало.

На полу валялся драгоценный браслет редкостной красоты, который не раз видели на руке Лидии. Кто-то даже решил, что молодая женщина сама побывала здесь в страшную ночь. Но предположение было с возмущением отвергнуто: не могла ведь жена и мать собственными руками расправиться с семьей столь жестоким образом!..

Словом, версий было много, но ни одна не имела подтверждения.

Только старый пастух, услыхав о происшедшем, тяжело кивнул и произнес одно слово:

— Месть.

Впрочем, старик никому так и не объяснил его значения. На всегда шумном городском рынке днем было непривычно тихо. Торговцы были подавлены страшным известием, и каждый с замиранием сердца думал, а что было бы, если бы убийца забрался в его жилище.

Пракситель узнал о происшедшем лишь вечером, когда столкнулся у ворот с виноношей, обыкновенно веселым и пьяным, а сегодня подавленным и напуганным.

— Мы прогневили богов, — прошептал виноноша, — они ниспосылают на город несчастья одно за другим…

И он побрел прочь, за его спиной покачивался тяжелый винный сосуд.

Первой мыслью скульптора было скрыть происшедшее от своей прекрасной модели, однако он решил поступить иначе.

Теперь он глядел на искаженное мукой, бледное лицо Лидии, стараясь запомнить эту замедленную, почти статичную мимику, и глаза с расширившимися зрачками, и движение руки, прикоснувшейся к полураскрытым губам.

Вот такой — потрясенной и смятенной — должна стать под его резцом Артемида.

— Оставьте меня одну, — едва слышно произнесла Лидия.

— Вам надо выпить немного вина…

— Оставьте меня!..

Молодая женщина внезапно покачнулась и упала без чувств.

Пракситель подхватил сильными руками бездыханное тело и осторожно уложил на смятую постель. Ночь напролет он сидел возле нее.

У Лидии начался жар; в бреду она металась на ложе и бормотала бессвязные речи.

Прислушиваясь, скульптор различил несколько раз произнесенное имя — Скилур — и решил, что так звали мужа молодой женщины.

Он вытирал ее мокрый лоб салфеткой и смачивал губы разбавленным молодым вином.

Он жадно наблюдал, как изгибалось в конвульсиях грациозное тело, принимая странные и выразительные в своей беспомощности позы.

Когда-то финикийский царь предложил Праксителю высечь на стене его опочивальни горельеф, который изображал бы любовные игры нимф.

Скульптор с возмущением отказался от недостойного, по его мнению, заказа.

— Лепить на стене спальни плоские фигуры?… Пусть этим займется какой-нибудь подмастерье!..

Теперь же, вспоминая предложение финикийского даря, он вдруг подумал, что с такой моделью, как Лидия, смог бы создать воистину уникальное произведение.

Глядя на распростертое перед ним женское тело, Пракситель представлял себе эти линии и формы, запечатленные в мраморе, выступающие из каменного узора листвы, — стремительное движение полета и свободы.