Ирина Зарубина - Частный сыск

Наташа вспомнила свое выступление на конгрессе. Нет, тогда она еще не знала Чернова, возможно, минутное озарение ее было бы не таким благостным. И она бы действительно сказала: в России отменять смертную казнь рано.

Она готовилась всю ночь, раскладывала по полочкам свою будущую речь. Заснула на пару часиков, и то под утро. Витя ей не мешал. Кроме того, он в последние дни полностью взял на себя все домашние заботы, в том числе и заботу об Инночке — кормил ее, купал, гулял с ней во дворе.

Все-таки вовремя они помирились. Очень вовремя…

Еще минуту назад Наташа была спокойна, как сфинкс. Но в то мгновение, когда она уже поднялась со своего места, одернула юбку и полуобернулась к залу, ее охватило оцепенение, она заволновалась, во рту пересохло.

Опять двадцать пять… Никак не могла она привыкнуть к этому моменту — молчаливый зал наблюдает только за ней, ловит каждое ее слово. Это как выход на сцену. И каждый раз в новой, но главной роли. Только актер имеет возможность долго репетировать, заучивать текст наизусть, достигать в своей игре совершенства, а она — нет. Она может лишь импровизировать на тему «заключительная речь государственного обвинителя».

Ее зрители делятся на два лагеря. Один — доброжелательный, одобряющий, подбадривающий — состоит из людей, так или иначе связанных с потерпевшей стороной. Другой же — настороженный, враждебный, наэлектризованный. Это члены «команды поддержки» подсудимых. Их много.

Так что в любом случае полного триумфа ей не дождаться. Какой-то из лагерей обязательно устроит ей обструкцию, иначе и быть не может…

Но самый сильный энергетический посыл (Наташа ощущала его почти физически, аж мурашки по спине) летел из дальнего ряда, с тех кресел, где сидели жена и сын Чернова.

Наташа боялась даже смотреть в их сторону. Нет, «боялась» — не то слово. Она просто не могла смотреть, не могла выдержать этих взглядов.

«А если бы мой Витька убил? — совсем некстати ей в голову пришла такая мысль. — Как бы я к нему относилась? Продолжала бы любить? Возненавидела бы? Или и то, и другое? Смогла бы я даже мысленно быть прокурором по его делу?»

— Тишина в зале! — гаркнула Нина Ивановна Самулейкина. — Предупреждаю: кто откроет рот-сразу удалю!

— Можно? — спросила Наташа, проверяя этим единственным словом свой голос. Вроде звучит достаточно твердо.

— Можно, — кивнула судья.

И Наташа заговорила. Начала медленно, солидно, делая долгие выверенные паузы, продумывая на три фразы вперед… Ею перечислялись грехи, в которых обвинялись все четверо подсудимых, перечислялись бесстрастно, только лишь констатировались факты.

— …пятого апреля сего года убил… семнадцатого апреля найдены в количестве… осуществлялись незаконные поставки через границу… контрабанды на сумму более чем в… подделка печатей и документов… обнаруженные в морозильной камере…

Середина прошла в рваном ритме. Здесь уже речь шла о мере доказанной во время судебного процесса вины каждого из подсудимых. Удачные моменты перемежались с провалами. Наташа все чаще и чаще тянулась к стакану с водой, все чаще с ее языка срывались слова-паразиты вроде «как бы», все чаще она оговаривалась и замирала, не зная, что сказать дальше, но все-таки умудрялась прерывать затянувшиеся и такие неоправданные паузы и мягко выбираться из словесных тупиков.

— …следы крови, обнаруженные в… красноречиво свидетельствуют… показания очевидцев… что подтверждает пуля, застрявшая в оконном проеме… использование, как бы, служебного положения в личных… грубые нарушения в оформлении… незаконная деятельность… подкуп и как бы угрозы по отношению к…

Но ближе к кульминации кризис был преодолен, слова вновь сами собой выстраивались в предложения, и от «сценического» мандража не осталось и следа. Теперь самое главное — не смазать концовку, произнести ее как можно более уверенно и безапелляционно.

Ярошенко, Леонтьев и Калинин, не сговариваясь, отрешенно смотрели на трещинку, тянувшуюся через весь потолок. Им в общем-то было все равно, что лепечет эта дамочка, о своем будущем они уже приблизительно знали и что-нибудь новенькое вряд ли услышат.

А вот Чернова колотило и лихорадило. То ли от нервного изнеможения, то ли от нехорошего предчувствия, которое вдруг закралось в его измочаленную душу. Уж очень хмурой, неподступной и решительной была прокурор. С таким лицом не приносят хорошие вести. С таким лицом можно только объявить о чем-то страшном, например о начале войны с Китаем или о наличии в крови пациента вируса СПИД.

«Они обещали, — успокаивал он сам себя. — Они договорились с Клюевой, все уже решено… Она просто делает вид, чтоб понатуральней, пострашней… Нет, этого не может быть… Не может… Не может…»

— Калинина Петра Аркадьевича, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей семьдесят восьмой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, приговорить его к трем годам лишения свободы!..

Но сколько бы он себя ни уговаривал, что все будет хорошо, прекрасно, замечательно, что его не предадут, что ему зачтется сотрудничество со следственными органами, что суд учтет все смягчающие моменты, смутная тревога не отступала. Напротив, она усиливалась, подспудно подготавливая Чернова к чему-то ужасному.

— …Леонтьева Олега Константиновича, тысяча Девятьсот семьдесят второго года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей семьдесят восьмой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, приговорить его к трем годам лишения свободы!..

Ярошенко Александра Дмитриевича, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьей семьдесят восьмой Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, и приговорить его к восьми годам лишения свободы!.. Чернова Григория Михайловича, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, признать виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями семьдесят восьмой-контрабанда — и сто второй, пункт «з», — убийство лиц при исполнении служебных обязанностей — Уголовно-процсссуального кодекса Российской Федерации, и, путем поглощения менее строгого наказания более строгим, приговорить его…

И сердце Чернова не сжалось от неожиданного удара, не забилось предынфарктной дробью, когда он услышал эпилог прокурорской речи, простые и в то же время беспощадные слова, которые в Наташином исполнении прозвучали так, будто она вколачивала железные скобы в бетонную плиту.

— …к высшей мере наказания — расстрелу!..

Сначала был всеобщий вдох, одновременно вырвавшийся из десятков легких. Затем в зале зависла напряженная тишина. И лишь через несколько мгновений раздались рукоплескания, сквозь которые прорывались одиночные выкрики: