Ирина Зарубина - Частный сыск

— Везет тебе, Гриша, — грустно вздыхал Канин, развалившийся на нарах в страдальчески-меланхолической позе. — Я все жду, жду, а никто не предлагает. Видно, рожа у меня для этого неподходящая…

— Мне же «вышка» светит… — как бы оправдываясь, выдавил Чернов. — А они обещали…

— Ну да, все правильно… Значит, честно работать будешь. Скажи, а как это?

— Что?

— Ну… Ощущать себя…

— Пока не знаю.

— Наверное, мерзко?

— Погоди-погоди… — тяжело посмотрел на него Чернов. — Ты же сам меня подталкивал…

— Я-то здесь при чем? — развел руками Артур. — Я просто давал дружеский совет, мы же с тобой друзья, ведь так? А уж твое дело было: принять этот совет во внимание или же…

— Угу, допустим… — Григорий почесал затылок. — И теперь ты будешь меня отговаривать… Очень мило с твоей стороны, когда уже поезд ушел.

— Поезд еще никуда не ушел, отказаться можно в любой момент, — с деланным равнодушием сказал Канин. — Но только не тебе. У тебя, Гриша, нет иного выхода.

— Спасибо, утешил…

— А у меня есть выход. — Пропустив иронию мимо ушей, Артур закончил свою мысль. — У меня, тьфу-тьфу-тьфу, статья не расстрельная. Ну впаяют пару лет. Ну отсижу. Зато совесть будет чиста.

— Ты это… — засопел Григорий. — Издеваешься?…

— Дурак! — вдруг плаксиво расхохотался Канин. — Я же тебе завидую черной отвратительной завистью! За-ви-ду-ю!

Притирка проходила с трудностями. Старик Фоменко поначалу отнесся к Чернову с большим недоверием. Григорий сам был виноват — начал с ходу, без разведки пытать бывалого рецидивиста и чуть было не провалил задание. Хорошо хоть, что вовремя опомнился и заставил себя прикусить язык.

В первый день он так ничего существенного и не узнал. Фоменко проверял его на вшивость. Видно, подозревал, что к нему рано или поздно могут подсадить лесную птицу с красной головой и длинным клювом.

Григорий вынужден был открыться первым. Он рассказал о себе все, рассказал честно, без прикрас, но и ничего не утаивая. Кроме, разумеется, своего «статуса».

Фоменко слушал с вежливым вниманием, не перебивал, вставлял лишь иногда неопределенные «ну-ну» и «да-да». Но постепенно он начал раскачиваться. Очень постепенно, в час по чайной ложке…

«Зрелый фрукт, — мысленно сердился Чернов. — Его с полпинка не возьмешь. Придется помучиться потерпеть».

Так и жил Григорий — днем его возили на суд, где он вынужден был притворяться душегубом, а по вечерам ему приходилось разыгрывать из себя лаптя, усыпляя бдительность плешивого старика.

Самим собой он мог быть только ночью, когда в камере притухал свет и Фоменко разражался громовым храмом.

Григорий лежал на спине и беззвучно плакал. Даже слезы стекали от уголков глаз по его щекам как-то скрытно, опасливо.

Наконец счастливый момент наступил. Правда, поначалу Чернов этого даже не понял.

— Хочешь? — Озираясь на дверь, Фоменко разжал кулак.

К его морщинистой ладони прилип маленький кусочек бумажки.

— А что это? — Григорий сразу перешел на шепот.

— А ты не знаешь?

— Нет…

— Это «промокашка».

— «Промокашка»?…

— Ну торчок. Бери, в первый раз бесплатно.

Старик объяснил, что надо делать с «промокашкой». Ничего сложного, нужно только положить ее на язык и запить водой. Чернов так и сделал.

— И что теперь?

— Не торопись, — улыбнулся беззубым ртом старик. — Всему свое время.

Время шло, но ничего странного Чернов за собой не замечал.

«Наверное, мой организм не расположен к наркотикам», — подумал он.

— Не действует твоя «промокашка». — Он с укором посмотрел на Фоменко, затем поднялся с нар, сладко потянулся, хрустнув косточками, и… вышел из камеры через стену.

На улице стояла солнечная летняя погода, щебетали птахи, пахло жасмином и сиренью.

Григорий пересек трамвайные пути и не спеша двинулся по тенистому скверу. Многочисленные деревянные скамейки были оккупированы дедами-шахматистами. Чернов остановился около одной из таких парочек, долго наблюдал за их игрой, затем предложил сыграть на «победки». Деды с радостью согласились.

Чернов выиграл шестнадцать партий подряд и лишь после этого рассеянно вспомнил: «Я же не умею…»

— …Чернов, на выход!

Было уже утро. Григорий с величайшим трудом разлепил глаза, приподнялся на локте, отрыгнул.

Фоменко смотрел на него с живым интересом.

— Что это было?… — Чернов ощущал во рту неприятный металлический привкус.

— «Промокашка», — невинно пожал плечами старик.

— Еще хочешь? — Это был первый вопрос, услышанный Черновым по возвращении из зала суда.

— А есть?

— Найдется.

— Давай…

— Что, понравилось?

— Не понял еще пока…

— Да, в этом деле поднатореть надо, — согласился с ним Фоменко. — Главное — втянуться. Но предупреждаю сразу, соколик, в следующий раз… — И он потер друг о друга пальцы правой руки. Этот жест знает каждый ребенок — «мани-мани».

— У меня нет… — потупился Григорий.

— Найдешь, — своеобразно обнадежил его старик. — Захочешь — найдешь…

В ту ночь Чернов побывал в Америке. Только не в той, в которой он соревновался в восемьдесят пятом на кубок президента Франклина, а в какой-то другой, параллельной, незнакомой. Все американцы почему-то говорили по-русски и гнали самогон («Эмигранты», — подумал Григорий). А еще оказалось, что в Америке уже давно построили коммунизм и правит в ней, что естественно, коммунистическая партия. («Вот, оказывается, что в мире делается, — удивлялся Чернов. — Сидишь тут в тюрьме, ничего не ведаешь…») До самого утра он вкалывал на субботнике, очищая лужайку Белого дома от опавших кленовых листьев…

— …Чернов, на выход!

— Бр-р-р! — Григорий встряхнул головой, но взгляд никак не фокусировался.

— На, похмелись, — понимающе сгущая брови на переносице, старик Фоменко протянул ему кружку холодной воды.

«Так и в самом деле можно втянуться…» — с тревогой размышлял Чернов, трясясь в промороженном «воронке». От этой тряски его мозги готовы были вот-вот потечь через уши.

Нина Ивановна Самулейкина привела его в чувство, в очередной раз выставив выродком и сукиным сыном, так что в камеру он вернулся бодренькими посвежевшим.

Но на этот раз Фоменко ему «промокашку» не предложил.

— Кончилась, — виновато улыбнулся он.

— Врешь… — сурово посмотрел на него Григорий.

— Вот те… — старик перекрестился.

— А когда?

— Завтра, обещаю. А что, деньжатами обзавелся?

И все-таки наступившей ночью Чернов разговорил старика, и тот как-то легко выложил ему все свои секреты. Даже слишком легко, но Григория это «слишком» не смутило.

— Так ты уборщиком вкалываешь?

— Ну да… — подложив под подбородок подушку, самодовольно ухмылялся Фоменко. При этом его согнутые в коленях тоненькие ножки беззаботно болтались в воздухе. — Ты в суд, а я на праведный труд.