Ирина Зарубина - Частный сыск

— Правильно!

— Молодец, прокурор!

— Так его, гадину, под расстрел!

Таким образом выражала свое одобрение та часть собравшихся, кто разделял неутешное горе родственников покойных Ротова и Бортникова.

Сочувствующие Чернову, а их можно было пересчитать по пальцам, сохраняли гробовое молчание.

Жена Чернова, пошатываясь, поддерживаемая Антоном, вышла из зала… Кто-то издевательски засвистел ей вслед.

Наташа посмотрела на судью. Округлое лицо Нины Ивановны выказывало нескрываемое удовлетворение. Кажется, по ее щекам даже разлился здоровый румянец…

«Получилось… — с облегчением подумала Клюева. — Теперь-то уж он не отвертится…»

— Прими мои соболезнования, — склонившись к Чернову, совершенно серьезно сказал Ярошенко. — Ничего не отвечай. Не надо.

Настроение соседей Григория по скамье подсудимых, безоблачное до последнего момента, ухудшилось. Не будешь же шутить, когда рядом сидит потенциальный мертвец… В том, что судья поддержит требование прокурора, мало кто сомневался, такая уж грозная репутация была у Самулейкиной.

А Чернову вдруг стало как-то светло и свободно. Словно гора с плеч свалилась.

«Вот и отмучился», — мелькнуло в его голове.

Чего теперь бояться? Бояться нечего…

Первое, что он сделает по приезде в Лефортово, так это свяжется со служивыми и харкнет им в глаза. Тоже — нашли стукача. А что потом? Потом можно будет подумать о побеге…

Странно, но раньше Григорий даже не помышлял о побеге. Зачем? С какой стати? Он же невиновен? Да и какой в этом смысл, если из Лефортова удавалось бежать лишь единицам? У него не было шансов на удачу, его бы попросту грохнули. После прокурорской речи шансов не прибавилось, но и угрозы быть пристреленным Чернов уже не боялся. Двум смертям не бывать, а одной…

Наташа постаралась уйти из суда незамеченной. Прошмыгнула мышкой, невидимой тенью. Ей было почти физически плохо. Вроде бы все она сделала правильно, но получилось — плохо, плохо, плохо…

И вдруг увидела на скамеечке пару — Екатерину Чернову и Антона. Мальчишка плакал. А женщина смотрела на верхушки деревьев, и на лице ее блуждала непонятная отрешенная… улыбка.

Наташу эта улыбка поразила.

«Впрочем, у людей это бывает по-разному, — подумала она, — мысли горестные, а глаза добрые, и наоборот…»

Конечно, адвокат осознавал всю безнадежность своего положения. Конечно, он уже сдался. Но почему бы не хлопнуть дверью на прощание, тем более что ему предоставлялось ответное слово? На этот раз его никто не будет перебивать, не имеют права.

Он не стал хаять работу следствия, обвиняя его в нечестности и давлении на свидетелей и подозреваемых, — слону дробина, разумней было бы просто промолчать. Но Бобков бросил суду вызов, правда, без особой веры в то, что этот вызов кто-нибудь примет и вообще отнесется к нему серьезно.

— До недавнего времени я тоже считал, что мой клиент совершил эти тяжкие преступления, — распрямившись в полный рост, негромко начал он, — и старался найти смягчающие вину обстоятельства. Но смягчающих обстоятельств было мало. Можно даже сказать, что их не было вовсе… Прямо какой-то злой гений. Это-то меня и смутило. Не как юриста, а как, простите, человека. Я начал сомневаться в причастности Григория Чернова к убийствам и теперь с непоколебимой твердостью могу заявить: он невиновен!

Его голос был тут же заглушен возмущенными репликами, и Нине Ивановне пришлось вмешаться. Она призвала собравшихся к спокойствию.

— Я заявляю, — дождавшись, пока в зале установилась звенящая тишина, продолжал Бобков, — что мой подсудимый невиновен. Да-да, вы не ослышались. Именно — не-ви-но-вен!.. Правда, с одной оговорочкой… Он невиновен в том случае, если убийства были совершены пятого апреля, на чем настаивает следствие. На мой же взгляд, убийства были совершены не раньше чем восьмого апреля. — Он выдернул из папки листок бумаги. — Это ответ на мой запрос в Росгидрометцентр. Здесь черным по белому написано, что пятого апреля на территории Москвы и всей Московской области стояла сухая, безоблачная погода. Свидетель же Величко утверждает, что в день, когда к Чернову приехали двое мужчин, прошу заметить, что она не опознала их по фотографиям, шел сильный снег. Так вот, после продолжительной оттепели снег действительно повалил, но не пятого, а восьмого апреля!..

Самулейкина со скучающим видом взирала на адвоката, подперев подбородок рукой, отчего по ее шее расползлись складки.

А Наташу будто током ударило. Явная же ошибка! Грубая ошибка! Ошибка, которая может повернуть все дело вспять. Впрочем, через мгновение она себя успокоила — это всего лишь показания старушки, она могла что-то напутать. Какая разница: шел в тот день снег или нет? Были же другие свидетели, тот же инспектор ГАИ, которые видели Чернова воочию. И никто из них про снег не говорил.

— Вот и еще одна улика. — Бобков приблизился к судейскому столу и положил на него пухлую тетрадь в кожаном переплете. — Это журнал десятого «А», класса, в котором учился сын моего клиента, Антон Чернов. Откройте любой предмет, и вы лично сможете убедиться, что третьего, четвертого и пятого апреля парень присутствовал на уроках.

Самулейкина открыла журнал и убедилась, да, присутствовал. Но это ее нисколечко не смутило.

— Вы сами не так давно окончили школу, — тихо сказала она. — И не вам объяснять, что чаще всего отсутствующих отмечает староста.

— Не понимаю… — так же тихо сказал Бобков.

— Чего же тут непонятного? Староста просто не отметила, не поставила галочку или плюсик. Ученическая солидарность.

Веский довод, веский. И Бобков его проглотил, он не нашелся, что ответить.

Он говорил еще минут пятнадцать, настаивая на том, что убийства были совершены в другой день, и в связи с этим в конце своего выступления потребовал вернуть дело на доследование.

Нина Ивановна даже не дала возможности залу возмутиться, отвергнув это требование раз и навсегда.

— Не вижу для этого оснований! — громко сказала она и, пальчиком поманив к себе адвоката, томно прошептала ему на ухо: — Ты еще слишком маленький…

— Что? — вздрогнул Бобков.

— Ты еще слишком маленький… — загадочно улыбаясь, повторила Самулейкина.

Парень так и не понял, что она хотела этим сказать. Пожав плечами, он вернулся на свое место и начал складывать в папку бумаги.

Подсудимым предоставили последнее слово.

Ярошенко произнес целую речь, суть которой сводилась к тому, что «он больше не будет».

Леонтьев выказал надежду, что суд примет во внимание все смягчающие его вину обстоятельства и приговор будет справедливым. Калинин лепетал что-то бессвязное и, казалось, сам не понимал, что говорит.