Эдгар Уоллес - Совет юстиции

Дело это представляется необычным еще и потому, что в комнате оказалось письмо, в котором сообщество, известное под названием „Четверо благочестивых“, берет на себя полную ответственность за убийство двух иностранцев. Кроме того, в комнате имеются странного рода разрушения. По имеющимся у нас на данный момент сведениям, хозяйку квартиры, графиню Сланович, найти пока не удалось».

Суперинтендант Фалмут, стоя посреди комнаты, в которой уже почти не осталось следов трагедии, был занят изучением «разрушений», о которых корреспондент «Таймс» упомянул лишь вскользь.

У его ног зияло большое квадратное отверстие, а внизу, на полу расположенной ниже пустой комнаты, горой лежали куски штукатурки, дранки и прочих обломков.

— Вот что любопытно, и это, кстати, показывает, как щепетильно работают эти люди, — рассказывал суперинтендант своему компаньону. — Первым, что мы увидели, войдя сюда, была двадцатифунтовая банкнота, приколотая к стене вместе с короткой, написанной карандашом запиской о том, что эти деньги предназначены владельцу дома для возмещения ущерба.

Следует добавить, что по желанию стоящего рядом с ним молодого человека он обходился без церемоний.

Фалмут пару раз чуть не вставил «ваше высочество», но молодой человек держался настолько просто и так быстро дал понять сыщику, что тот может чувствовать себя совершенно свободно, что ему удалось пересилить возникшее было чувство раздражения, вызванное появлением на месте преступления постороннего в лице этой знатной особы с письмом от комиссара.

— Конечно, меня интересует это дело, — спокойно произнес молодой человек. — Эти люди по какой-то причине решили, что я своей персоной не должен осквернять этот мир.

— Чем вы не угодили Красной сотне, сэр?

Молодой человек рассмеялся.

— Ничем. Напротив, — добавил он со странной улыбкой, — я помог им.

Тут сыщику вспомнилось, что наследный принц Эскуриальский имел репутацию эксцентричного человека.

Неожиданно принц порывисто повернулся к сыщику. На устах его играла улыбка.

— Вы думаете о моей ужасной репутации?

— Нет-нет! — воскликнул застигнутый врасплох мистер Фалмут, заливаясь краской. — Я…

— О да. Я много чего в своей жизни натворил, — усмехнувшись, сказал принц. — Но это у нас в крови! Мой знаменитый двоюродный брат…

— Я уверяю ваше высочество, — с напором произнес Фалмут, совладав с собой, — мои мысли не… э-э-э… не были связаны с вами. Да, ходят слухи, что вы одно время проявляли интерес к социализму… Но, поверьте, это…

— Истинная правда, — спокойным голосом закончил принц, после чего обратил свое внимание на дыру в полу. — Есть соображения? — спросил он.

Сыщик кивнул.

— Больше чем соображения. Видите ли, мы допросили Джессена, и теперь все нити этой истории у нас в руках.

— Что намерены предпринять?

— Ничего, — невозмутимо ответил сыщик. — Дознание будет проводиться скрытно, пока мы не упрячем «Четверых благочестивых» за решетку.

— А как убили тех двоих, вы уже выяснили?

— Это тайная информация, — категорическим тоном ответил Фалмут.

Этот разговор может служить хорошим примером того, какой беспрецедентной секретности придерживалась полиция, занимаясь этим делом.

В небольшом зале коронерского суда разрешили присутствовать лишь трем журналистам и примерно пятидесяти представителям общественности. Не имея ни малейшего желания бросить тень на честнейшую полицейскую организацию в мире, я могу лишь сказать, что присяжные вели себя как никогда дисциплинированно, а зал был до того забит крепкими широкоплечими мужчинами, что представители общественности попросту не смогли пробиться внутрь. Что касается прессы, особое секретное предписание возымело действие, и трем светилам журналистики, присутствовавшим при слушании, пришлось исполнять инструкции.

Само слушание заняло очень мало времени, был вынесен приговор «неустановленному лицу или группе лиц», и (я цитирую «Ивнинг ньюс») «очередная загадка пополнила собой без того немалый список нераскрытых преступлений».

Чарльз Гарретт был одним из трех журналистов, допущенных к слушанию. После завершения процесса он встретился с Фалмутом.

— Послушайте-ка, Фалмут, — недовольно произнес он, — как это понимать?

Фалмут, который знал этого маленького человека и имел причины испытывать благоговейный трепет перед ним, лишь многозначительно покачал головой.

— Проклятье! — не очень-то вежливо сказал Чарльз. — Да не будьте вы таким таинственным! Почему нам запрещают говорить, что эти парни мертвы?

— Вы виделись с Джессеном? — спросил сыщик.

— Виделся, — резко бросил Чарльз. — И после всего, что я сделал для этого человека, после того как я приобщил его к культуре…

— Он не захотел с вами разговаривать? — невинно поинтересовался Фалмут.

— Да он закрылся в себе, как моллюск в раковине! — в голосе журналиста послышалась досада.

— Хм! — Сыщик задумался. Рано или поздно Чарльз догадается о связи, а он, пожалуй, единственный человек, который сумеет раскрыть тайну Джессена. Пусть уж лучше он сейчас обо всем узнает. — Я бы на вашем месте, — негромко сказал Фалмут, — не стал беспокоить Джессена. Вы же знаете, кто он и кем работает на правительство. Едем со мной.

В ответ на последовавшие вопросы Чарльза он не произнес ни слова, пока они не прошли через пышные коридоры Карлби-мэншнс до лифта, который поднял их к двери квартиры № 69.

Фалмут открыл дверь ключом, Чарльз зашел за ним следом.

— Об этом на дознании не упоминалось, — сказал он. — Но какое это имеет отношение к Джессену?

Он в недоумении посмотрел на сыщика, но потом лицо его озарилось, и он присвистнул.

— Так вот… — начал он, замолчал и тут же добавил: — А что на это говорит правительство?

— Правительство, — произнес Фалмут самым официальным голосом, на какой был способен, при этом разглаживая ворс на шляпе, которую держал в руках, — правительство заняло обычную позицию, но смотрит на это дело философски.

В тот вечер мистер Лонг (или же Джессен) как ни в чем не бывало вновь появился в «Гильдии», где полчаса занимал аудиторию лекцией о том, может ли вор-взломщик переквалифицироваться в сторожа.

О том, в каком тайном уголке Лондона восстанавливала силы женщина из Граца, мы не узнаем никогда. Но какие источники питали ее неукротимую энергию и несгибаемую силу воли, мы можем догадаться. Со смертью Старкье она практически превратилась в лидера Красной сотни, и со всей Европы к ней стали стекаться денежные потоки и подкрепление в виде живой силы, что должно было укрепить ее власть и пошатнувшийся престиж самой мощной организации, когда-либо порожденной анархическим движением.