Людмила Мартова - Когда исчезнет эхо

Почему-то ее вдруг потянуло на чердак, так изрядно напугавший ее прошлой ночью. Юльке пришло в голову, что там нужно все хорошенько осмотреть при свете дня, чтобы окончательно разогнать былые страхи. В конце концов, поработать можно и после обеда.

Присвистнув Жуже, которая послушно побежала за ней (вместе подниматься наверх было не так страшно), она забралась по лестнице на чердак, открыла бесшумно открывающуюся дверь, которая отчего-то совсем не скрипела, шагнула через порог и огляделась.

На чердаке было так же пустынно и пыльно, как вчера. В углу виднелась прялка, которая накануне вызвала у Юльки живейший интерес. Ее можно было расписать и поставить в беседке. Будет красиво. Она потянула прялку, освобождая ее от остального хлама, и вдруг увидела на полу след. Четкий рифленый след от ботинка, судя по размеру, явно мужского.

Ночной страх тут же вернулся, забил в ушах набатом подскочившего враз давления, забил горло, вызывая навязчивую тошноту, руки стали влажными. Она присела на корточки и стала пристально разглядывать отпечаток. По нему было невозможно сказать, когда именно он был оставлен. Вчера — ни днем, ни ночью — Юлька его не видела. Но могла и просто не обратить внимания. Так что след вполне мог принадлежать еще бывшему хозяину. Или его оставил Николай Дмитриевич? Юлька вспомнила его пляжные тапки, у которых как раз была рифленая подошва, чтобы не скользили. Как узнать, был тут кто-то посторонний и ушел, пока Юлька бегала за подмогой, или ее действительно напугали всего лишь мыши?

Немного подумав, она решила, что это не так уж важно. Что сказал мальчик Гриша? Что он бывал тут и раньше. Конечно, по ночам детям положено спать, но почему бы мальчонке не пуститься на поиски приключений? Решено, она просто не будет больше об этом думать.

Юлька снова потянула на себя прялку, борьбу за освобождение которой прекратила, потому что кинулась изучать отпечаток чужой ноги. Заваленная каким-то мусором, прялка не поддавалась, Юлька наклонилась, чтобы отцепить от ее основания какие-то непонятные кожаные ремни — сбруя это, что ли? — и вдруг увидела тетрадь. Толстая общая тетрадь в коленкоровом переплете завалилась за большой кованый сундук, один из тех, что хранились на чердаке.

Юлька поднапряглась, дернула посильнее — и освобожденная прялка наконец-то осталась у нее в руках. Прижав пыльную добычу к животу и прихватив зачем-то тетрадь, Юлька двинулась вниз, предусмотрительно заперев чердак на найденный здесь же навесной замок с большим старинным ключом. Так ей было спокойнее.

Вернувшись в беседку и пристроив прялку в углу, она открыла тетрадку с пожелтевшими от времени страницами. «Дневник Евгении Ракитиной» — было написано на первой странице.

1 июня 1988 года

Завтра первый выпускной экзамен. Вчера разговаривали с Катькой о том, что совсем скоро вся наша жизнь изменится. Катьку это не пугает, нет. Скорее будоражит. Смешная. Впрочем, я ее понимаю. У нее вся жизнь была гладкой, как наша река летом. Текла пусть и быстро, но без особых всплесков.

А река моей жизни уже несколько раз неожиданно превращалась в стремнину, бурную, с водоворотами, которые утянут на самое дно, как наш омут под обрывом, перекроют дыхание, зальют горло то ли водой, то ли слезами — не поймешь.

Я так и сказала Катьке, но она не поняла, пришлось объяснять. Мне было всего пять лет, когда погибли родители. Никто не верит, но я их помню. Бабушка всегда ругалась, когда я про это говорила, считала, что я обманываю — придумала сказку, в которую сама поверила, но я действительно помню. Зима, окна затянуты морозными узорами, в неплотно закрытой форточке гудит вьюга, я лежу под толстым теплым одеялом, у меня ангина и, кажется, высокая температура.

Мама напоила меня клюквенным киселем, потолкла таблетку в ложке, залила медом, чтобы было не горько. Я еще не умею глотать таблетки. Мы обе ждем, что температура вот-вот упадет, а пока мама читает мне книжку Шарля Перро про Кота в сапогах и Спящую красавицу. Вообще-то я люблю рассматривать в этой книжке картинки, но сейчас мне слишком плохо, чтобы я могла удержать ее в руках. Она слишком большая, в ярко-красной обложке с черными буквами, они прыгают у меня перед глазами, мельтешат черными мушками.

Температура начинает падать, и я проваливаюсь в сон, сквозь который пробивается мамин голос, ласковый, нежный-нежный, чуть усталый. Мне хочется посмотреть на нее, и я открываю глаза, сопротивляясь наваливающейся дреме. Мама очень красивая: с пушистыми светлыми волосами вокруг головы, огромными голубыми глазами, не яркими, как незабудки, а спокойными, словно воды лесного озера. В этих глазах столько любви, что в ней можно утонуть.

— Ну что, ей лучше? — слышу я папин голос и сквозь сон тихо радуюсь, что он пришел с работы. Мне так хочется, чтобы папа подхватил меня на руки, подбросил высоко к потолку, как умеет только он, но я уже почти сплю, и мое желание вырывается наружу в виде стона, такого тихого, что его никто не слышит.

— Да, жар спадает, — тихо отвечает мама.

Она наклоняется, целует меня в лоб, затем встает, уступая место папе. Теперь меня целует он, щеку щекочут его большие черные усы, немного пахнет табаком и машинным маслом. Я вдыхаю этот привычный запах и наконец засыпаю, а утром просыпаюсь совершенно здоровой.

Родители погибли в автокатастрофе. Впервые поехали в отпуск одни, оставив меня в деревне на попечении бабушки и дедушки, и попали в страшную аварию. Наверное, потому, что на похороны меня не взяли, в моей памяти они так и остались живыми. А моя жизнь круто изменилась, потому что из пусть и небольшой, но городской квартиры я переехала сюда, в Сазоново, где жили бабушка и дедушка, папины родители.

Бабушка часто называла меня сироткой, плача при этом в ладони, которыми закрывала лицо. Папа был ее любимым младшим сыном, и его утрату бабушка перенесла тяжело, как, впрочем, всегда родители переживают смерть детей. Во мне она видела его продолжение, а потому любила и баловала.

Дед, впрочем, меня тоже любил, только выразить это умел не очень. Человек он был немногословный, немного мрачный, но надежный, как скала. В деревне его уважали. Работал он всю жизнь плотником в исполкомовском Доме отдыха, поэтому имел возможность иногда приносить оттуда диковинные для деревни продукты: красную икру, соленую рыбу, копченую колбасу. Есть все это втихаря в доме было не заведено. Бабушка накрывала стол, звала соседей.

Недавно Катька сказала, что копченую колбасу ела только у нас. Еще бы, у нее мама работает дояркой на ферме, а отца никогда и не было. Живут они довольно бедно, на выращенной картошке да молоке, что мать приносит с работы. Но Катька — она веселая и добрая. И вообще, она моя лучшая подруга с первого класса.