Людмила Мартова - Когда исчезнет эхо

Вообще-то в первый класс мы с ней пошли в самом Сазонове. Тогда еще начальная школа работала. Она стояла в конце деревни, в противоположном конце от исполкомовского пансионата, но после уроков мы все равно бежали по берегу, чтобы посмотреть на отдыхающих. Чудные они были, совсем не такие, как наши, деревенские.

Пансионат работал и зимой тоже, правда, в это время года народу там было немного. Не то что летом. Территория — сосновый бор с проложенными тропинками для ходьбы летом и лыжней зимой — была огорожена забором, но со стороны реки пробраться было все равно можно. Мы и пробирались. Зимой — просто чтобы доказать свою удаль, а летом — чтобы заодно полакомиться растущей в лесу земляникой или забраться в малинник.

Средней школы в Сазонове не было, нужно было ездить в райцентр. Каждое утро за нами приходил школьный автобус, а после уроков привозил обратно. Нам приходилось ждать старшеклассников, у которых было больше уроков, поэтому мы с Катькой успевали на подоконнике сделать уроки, чтобы вечером про это не думать.

Я уже не помнила, что родилась и когда-то жила в городе. Привыкла жить в Сазонове. Привыкла, просыпаясь утром, чуять запах затеянных бабушкой пирогов, слышать, как она ворчит на дворе на проштрафившуюся козу, гадать, в какой из двух курток сегодня отправится на работу дед — у него их было две, черная и синяя, и надевал он их только по одной ему понятной схеме. Я любила загадывать, и от того, угадаю или нет, зависело, насколько удачно сегодня сложится день.

Про родителей я вспоминала три раза в год — в дни их рождения и в день гибели. Точнее, я про них, конечно, не забывала, они были рядом со мною всегда, как мамино колечко, которое папа подарил ей, когда делал предложение, и которое бабушка сняла, когда мама уже лежала в гробу. Мне на память. Колечко было мне велико, поэтому я носила его на груди, на золотой цепочке, тоже маминой. Камушек в колечке был голубой, как мамины глаза, и я привыкла смотреться в него каждый раз, как мне нужно было принять какое-то важное решение, словно советовалась. Так вот, родители были со мной всегда, но три раза в год мы ездили в город. Не в райцентр, где располагалась моя школа, а в область, где родители лежали на кладбище.

Маршрут и распорядок дня у нас всегда был одинаковый. Сначала мы приезжали именно на кладбище, где оставляли цветы и приводили в порядок могилку. Потом отправлялись в гости к моим вторым бабушке и дедушке, родителям мамы. Они кормили нас обедом, за которым вели длинные, скучные, очень светские беседы. Маялись мы все, но особенно дед. Он чувствовал себя неуютно в скрипучем костюме, рубашке с твердым воротником и галстуке-удавке.

Папа с мамой были совсем из разных социальных слоев. Она — учительница музыки, дочка двух профессоров, по математике и литературе. Мамин брак они считали мезальянсом, а меня, конечно, любили, но своей до конца не считали. Мне всегда казалось, что они меня немного стесняются — деревенской девчонки с обгрызенными ногтями. В детстве я сильно грызла ногти, почти до крови.

В общем, я в их присутствии тоже сильно стеснялась, поэтому всегда вздыхала с облегчением, когда обязательный визит подходил к концу. Мы еще обязательно ходили с дедушкой в кино, а бабушка в это время посещала рынок и универмаг, потом встречались в кафе-мороженом, которое называлось «Чебурашка», и уже после этого ехали обратно в Сазоново.

Интересно, сама не знаю, зачем я все это пишу. Просто Катька сказала, что песенники и анкеты больше не в моде, все городские девочки ведут дневники, и я решила попробовать, хотя вовсе никакая не городская. И тем не менее пишу и пишу, вон уже третья страница заканчивается. Даже не думала, что это окажется так увлекательно. Сейчас перечитала, с чего начала вести дневник. С того, что в самое ближайшее время наша с Катькой жизнь круто изменится. Ее — в первый раз, а моя — уже в третий.

Второй был, когда с разницей в месяц умерли бабушка и дед. Она ушла первой, просто не проснулась утром. Врачи сказали — «сердце», хотя она никогда на него не жаловалась. Она всегда хотела, чтобы ее похоронили «рядом с Володюшкой», то есть с моим отцом, но дед не смог договориться и выбить разрешение.

После похорон он лег лицом к стене и не вставал три дня, так что дядя Леша даже накричал на него. Он тогда как раз вернулся домой с прииска, специально прилетел на похороны бабушки, и ему уже нужно было возвращаться обратно, но он не мог оставить меня на внезапно обессилевшего деда.

— Ты на кого Женьку-то оставишь? — спросил он, и это заставило деда встать с кровати и вернуться к жизни. Правда, ненадолго. Через месяц он умер по дороге с работы. Упал в сугроб, потому что ему тоже стало плохо с сердцем. Случилось это за деревней, неподалеку от пансионата, поэтому нашли его не сразу, а когда я начала бить тревогу, было уже поздно. Дед замерз.

С тех пор прошло два с половиной года, мне тогда только-только исполнилось пятнадцать. Катькина мама, тетя Рита, говорила, что меня могут забрать в детдом, но дядя Леша не подвел. Бросил свою высокооплачиваемую работу, вернулся в Сазоново и оформил опеку над племянницей, то есть надо мной.

Хоть я и росла без родителей, детство мое было счастливым, потому что меня всегда все любили. Сначала родители, потом бабушка с дедом, потом дядя Леша. Он, конечно, весь в деда, человек молчаливый и угрюмый, но хороший. Вот только перемены в жизни меня теперь совсем не пугают, потому что самое страшное я в ней уже пережила. И из-за окончания школы и будущего поступления в институт совсем не переживаю. Так Катьке и сказала.

Мы с ней, кстати, все время спорим, куда ехать поступать. Я хочу в Москву, а она боится, что не поступит, и уговаривает меня сдать документы в наш областной педагогический. А я считаю, что у человека должна быть мечта, причем такая, ради осуществления которой нужно как следует потрудиться. Вот для меня такая мечта — Москва, возможность там учиться и остаться жить, оторваться от Сазонова. Но не бросать же Катьку! Если не уговорю ее поехать со мной, может, тоже поступлю в наш пединститут, в конце концов, именно там до сих пор работают мои вторые бабушка с дедушкой. Они даже обещали, что я могу первое время пожить у них, но этого я не хочу, да и Катьку одну в общежитии не брошу.

Ладно, пока писать заканчиваю. Завтра первый экзамен, и я должна, просто обязана написать его хорошо. Ради памяти папы и мамы, бабушки и дедушки. Ради дяди Леши, который из-за меня изменил свою разъездную жизнь, вернулся в родную деревню и осел тут. Он говорит, что если я поступлю, то он, может, снова завербуется куда-нибудь на Север, к геологам или нефтяникам. У него ветер странствий в крови. Может, и моя тяга уехать подальше отсюда передалась мне по наследству? Я еще подумаю про это.