Сара Воэн - Анатомия скандала

Перелезая через ограду, Джеймс на секунду замер на стене, откуда было рукой подать до темно-синего неба, звезд, рая и ухмылявшихся горгулий. Он на мгновение представил себя правителем замка, единственным оставшимся в живых. Джеймс силился отдышаться, прислонившись к стене башни, ощущая твердость камня, накопленное им за день тепло и четырехсотлетний возраст. До несокрушимости этих стен Джеймсу и Тому еще далеко…

— Ты идешь или что? — окликнул снизу благополучно спустившийся Том. Его глаза, озера теплоты и доверия, ярко блестели.

Господи, как же он любит Тома! Джеймс сделает все, чтобы его защитить. С первой школьной четверти они сплотились против целого мира. Их сблизили спорт, школа, юность, суровый выговор директора школы, они вместе впервые попробовали наркотики — марихуану и кокаин, — а во время совместной мастурбации, получается, и секс тоже.

Ночь вдруг показалась враждебной и опасной, и Джеймс спрыгнул во двор, легко приземлившись в темноте. Ночной дворецкий, уютно устроившийся перед маленьким телевизором в своем домике, вряд ли их заметит. Легкие шаги по бетону словно улетучивались вместе с эхом.

— Ну что, по стаканчику на сон грядущий? — Том обнял друга за плечи, обдавая его щеку жарким дыханием.

— А давай, — согласился Джеймс.

Кейт

26 апреля 2017 года

Третий день процесса. Полдень. Адвокат Анджела Риган легонько постукивает чернильной ручкой по толстой папке: «ра-та, та-та; ра-та, та-та» — сигнал побудки, которую играют в войсках на рассвете, чтобы с первыми лучами солнца нарушить непрочный мир. Она сидит, подавшись вперед, упираясь в папку огромной грудью. На правой руке бриллиантовый перстень размером с кастет играет в свете ламп.

Анджела Риган, пятидесяти с лишним лет, из семьи рабочего из Северной Ирландии, — гениальный выбор. Если Джеймс Уайтхаус в детстве играл в мяч и повторял молитвы на латыни, мисс Риган, познав специфику района Ардойн в раздираемом конфликтами Белфасте, быстро смекнула, как оттуда вырваться.

Она улыбнулась Оливии, скрестив неожиданно маленькие для такой великанши руки под грудью. Улыбка была бодрой, но выражение ее глаз не изменилось: в чем-чем, но в лицемерии Анджелу не упрекнешь. Когда она приступила к разбору основных показаний, всякое тепло улетучилось из нее быстрее, чем изморозь с оконного стекла.

Оливия смотрит прямо перед собой, будто решив не поддаваться нажиму этой отнюдь не добродушно настроенной женщины. Она высоко держит голову, а руки сложила перед собой на свидетельской кафедре. Поймав мой взгляд, Оливия улыбается дрожащими губами.

— Мисс Литтон. Я постараюсь вас не задерживать, но некоторые вопросы нам нужно прояснить, — гладенько начинает Анджела. Ее тон призван внушать ложное ощущение безопасности, но Оливия настороже и прекрасно знает, что адвокат подсудимого готовит ей ловушку. — Мы услышали, что вы состояли в интимных отношениях с мистером Уайтхаусом. Это правда?

— Да.

— Как долго длились ваши отношения?

— С середины мая до шестого октября, когда он со мной порвал. Стало быть, чуть меньше пяти месяцев.

— И, насколько я помню, вы нам сказали, что, когда вы «столкнулись» с ним в лифте, вы его «все еще любили»?

— Да.

— А в какой момент вы в него влюбились?

— Мне кажется, сразу. Он так действует на людей. Он очень харизматичен. Вы… я… я потеряла голову.

— Но на момент свидания, о котором здесь идет речь, вы уже расстались, правильно?

— Да, — кивает Оливия.

— И что вы в связи с этим чувствовали?

— Что я в связи с этим чувствовала? — Оливию явно озадачил вопрос с таким очевидным ответом. — Ну… я страдала.

— Отчего же?

— Потому что я его любила и не ожидала такого конца. Во время партийной конференции мы провели ночь вместе, и вдруг через два дня, по возвращении в Лондон, он предлагает расстаться… — В ее ответе прорвались недоверие и боль. Оливия опустила глаза, спохватившись, что выложила слишком много путаных эмоций, отступив от рационального, цензурированного сценария.

— Вернемся к свиданию, о котором здесь идет речь. Вы в тот день все еще… страдали? Ведь прошла всего неделя.

— Я была расстроена, но твердо решила вести себя профессионально. Я сделала все, чтобы это не отразилось на моей работе и наши с Джеймсом коллеги ни о чем не узнали. Этого нам обоим хотелось меньше всего.

— Но вы по-прежнему испытывали сильные чувства? Вы сказали нам, что все еще любили мистера Уайтхауса?

— Да, конечно, я была подавлена и расстроена.

— Злились на него, да?

— Нет. — Ответ последовал слишком быстро, чтобы показаться убедительным. Односложное «нет» бывает очень выразительным — должно быть, в Оливии вспыхнул все еще тлеющий гнев.

— Неужели? Мужчина, которого вы любили, ни с того ни с сего с вами рвет, но при этом требует от вас профессионального отношения к обязанностям! Некоторая злость была бы вполне простительна.

— Я на него не злилась.

— Ну-ну. — Анджела недоверчиво махнула рукой. — Вернемся к интересующему нас дню. Вы сказали, что находились в коридоре перед залом комиссии, а мистер Уайтхаус был очень озабочен критической статьей в «Таймс», обвинявшей его в надменности?

— Да.

— И вы ответили ему… ага, вот эта фраза… «Надменность бывает неотразимо привлекательна». Что вы имели в виду?

— То, что я сказала. Что надменность может быть привлекательным качеством.

— Вы имели в виду, что находите мистера Уайтхауса неотразимо привлекательным?

— Наверное, да.

— Наверное?

Пауза, и затем:

— Да.

— А потом, как вы сказали, он открыл дверь из коридора на лестницу, вызвал лифт, нажал кнопку открывания дверей и пропустил вас в лифт первой? И вы вошли?

— Не помню.

— Как не помните? — насмешливо-недоверчиво переспросила Анджела, бросила взгляд на присяжных, подчеркивая очевидную ненадежность свидетельницы, и снова обратилась к Оливии: — Если мы обратимся к вашим показаниям, которые у меня тут есть, вы четко заявили: «Он вызвал лифт, и я вошла первой, а он следом».

— Тогда, видимо, так и было, — сказала Оливия.

— Значит, вы сказали мистеру Уайтхаусу, что находите его «неотразимо привлекательным», и вошли в лифт, дверцу которого он для вас открыл?

— Это была не моя идея. Дверь была открыта, и он просто пропустил меня вперед.

— Но вы не противились?

— Нет.

— И не спросили, зачем он это делает?

— Нет.

— Вам следовало находиться возле комнаты комиссии и быть на совещании меньше чем через четверть часа, однако вы не спросили, зачем мистер Уайтхаус это делает, и, не противясь, вошли в лифт?

После паузы Оливия нехотя ответила:

— Да.

Анджела свела брови, наморщив лоб, затем опустила глаза в свои записи, будто ища там правдоподобное объяснение. Она заговорила тише, и ее слова сочились недоверием и откровенным презрением: