Сара Воэн - Анатомия скандала

Вот они, эти две девушки с лицами не больше отпечатка пальца, на разных концах шеренги, растянувшейся во всю длину часовни. Стояли они, как помнилось Эли, на скамье. Девушки, совсем не похожие внешне — одна пухлая, другая стройная, — но изучавшие один предмет и одинаково переполняемые оптимистическими ожиданиями. Точно прыгуны в воду у бортика бассейна, студентки внутренне собранны перед необыкновенным приключением длиной в три года. На лицах Софи и Холли читается надежда, а не страх.

Эли вглядывалась в фотографию, думая, что сейчас они вряд ли общаются. Это ей подсказывал здравый смысл — об адвокатской этике Эли знала мало.

Упоминала ли об этом Кейт, проговорившись, что поддерживает обвинение против Джеймса Уайтхауса? Прозвучало ли что-то вроде: «Ты никогда не догадаешься, кто его жена»? Может, Кейт делала какие-то туманные намеки? Эли напрягала память, убеждая себя, что Кейт в курсе и сюрпризов не будет, что все по-честному и она знает, что делает. Но с ледяной ясностью, от которой по спине у нее пробежали мурашки, Эли поняла: ни о чем таком они не говорили. Кейт этой детали в беседе не касалась.

От тревоги в животе будто лег камень. Почему Кейт об этом умолчала? Или ей неизвестно, что Джеймс Уайтхаус женат на Софи, которую они знали по Оксфорду? Но разве Софи уже тогда не встречалась с Джеймсом? Эли помнила высокого широкоплечего гребца с густой челкой до самых глаз, прикрывавшей высокий лоб, — красавец не удостаивал их даже взглядом, когда им случалось стоять в коридоре, а он выходил от Софи. Его образ всплыл из глубин памяти, пробившись сквозь залежи ненужных воспоминаний. Наверняка это был он, Уайтхаус!

Возможно, Кейт не связала одно с другим — или не сочла это важным: ведь она не знала Уайтхауса лично, а только ходила на семинары вместе с его подружкой. Значит, любой, мнимой или реальной связью может пренебречь. Но в это трудно было поверить. Кейт, с ее системой кодировки цветными стикерами и сложнейшими планами сочинений, с аналитическим подходом к судебным делам, с ее прекрасной памятью, наверняка бы отыскала эту ниточку. Ничего не упустила бы, даже не сразу вспомнив, что супруга подсудимого — та самая Софи, с которой они ходили к тьютору. Это же знакомство, пусть мимолетное и ничего не значащее! Так почему Кейт ни словом не обмолвилась? Тому могла быть единственная причина, прошившая Эли насквозь ледяной стрелой. Страх разлетелся от сердца по всему телу.

Облокотившись о стенку туалета, она разглядывала фотографию, припоминая забывшиеся имена тех, кто слился в единое черно-белое пятно для привычного глаза. Теперь свидетели тех золотых лет словно выходили из небытия. Впрочем, Кейт не назвала бы то время золотым — вернее, Холли, как ее тогда звали. Эли будто воочию увидела свою дорогую подругу в мешковатом анораке, скрывающем фигуру, с набрякшими веками и красными глазами, в которых застыла непривычная апатия. И вспомнила, что случилось с Холли.

Подруга так и не рассказала, кто это сделал. Когда Эли пришла к ней на другой день, Холли признала только сам факт изнасилования. Кто-то из другого колледжа, сказала она. Эли сначала подумала на Дэна из студенческой газеты, но пару дней спустя увидела его и не смогла представить себе, чтобы тощий нервный мальчик с мягкими волосами и прекрасными длинными пальцами проявил по отношению к ее подруге — а он явно питал к Холли большой интерес — агрессию, сделав бы с ней такое.

Эли сразу догадалась, что Холли изнасиловали: такой реакции не бывает после секса по согласию. Пьяное совокупление стоя, на которое соглашаешься, потому что, как говорится, легче дать, чем отказать, — это одно, но если девушка безжалостно оттирает потом свое тело, лезет в ванну с кипятком и сдирает с себя кожу как одержимая, — это уже совсем другое. И здесь двух мнений быть не может.

Эли предлагала Холли обратиться в полицию или сходить к женщине-полицейскому, прикрепленной к колледжу (правда, ни Эли, ни Холли не знали, что она может сделать и сталкивалась ли когда-нибудь с подобными проблемами). Может, посоветоваться со старшим преподавателем первого курса, молодой лекторшей-француженкой? Уж она-то лучше разбирается в проблемах студенток, чем почтенные академики. Но Холли только энергично мотала головой.

— Я сама виновата, — шептала она. — Наверное, я вела себя чересчур вызывающе. Видимо, я двусмысленно держалась.

Она смотрела на Эли, ища у нее ободрения, которого подруга при всем желании не могла ей дать.

— Твоей вины в этом нет, ты тут ни при чем! — убеждала она.

Но слова не помогали — Холли продолжала винить себя. С какой стати кому-то ее насиловать, если бы она его к этому не поощряла?

Она категорически отказалась идти в полицию. Эли ее понимала: кому захочется сообщить о своем позоре, привлечь к себе всеобщее внимание, рассказывая и пересказывая случившееся, рискуя, что тебе не поверят? Девушек в этот колледж начали принимать совсем недавно, и существовало мнение, что им не следует раскачивать лодку. Так для чего же Холли оставаться в памяти дирекции, преподавателей и студентов девицей, допрыгавшейся до изнасилования?

Она замкнулась в себе — девушка, чей расцвет длился так недолго. Холли только-только превратилась из робкой, недоверчивой провинциалки в одаренную студентку, обеими руками хватавшейся за все, что Оксфорд мог предложить. Холли перестала писать очерки для «Червелл» и ходить на митинги лейбористов, забросила занятия в хоре колледжа, хотя обладала прекрасным сильным и очень востребованным альтом. Она больше не работала ночным консультантом на телефоне доверия и безвылазно сидела в читальном зале Бодлеанской библиотеки, устроившись в конце длинного дубового стола и соорудив вокруг себя надежный бастион из книг. Если ей случалось выйти ночью, она сжимала в руке «сигнализацию» — твердую трубку, издававшую при нажатии пронзительный рев. Но вообще-то Холли почти никуда не ходила, кроме библиотеки. Там она пряталась — только макушка виднелась из-за книжной баррикады.

На второй курс Холли не приехала, написав Эли: «Наверное, Оксфорд не для меня. Мне не подходит его климат. Причину знаешь только ты». Последняя фраза, а также жалкий вид Холли после изнасилования и то, как несколькими месяцами раньше она помогла Эли, найдя подругу в отключке на полу туалета, натянув ей спущенные трусы, а потом умывая ее перепачканное рвотой лицо, придерживая сзади собранные волосы, — сплотило девушек гораздо теснее, чем хорошие времена. Эли сразу написала в ответ, завязалась постоянная переписка, а когда подруги переехали в Лондон, дружба только окрепла.

К тому времени Холли уже превратилась в Кейт — жесткую, элегантную, почти неузнаваемую. Это произошло не сразу, но когда она начала работать, метаморфоза уже завершилась. Новая Холли была куда увереннее в себе, чем несчастная девушка, сбежавшая от позора в родной Ливерпуль: голос ее стал ниже, звучнее и благороднее, акцент исчез совершенно. Лишь изредка, когда ей случалось выпить и впасть в сентиментальность, возвращалась прежняя скороговорка. Кейт стала лощеной, хладнокровной и разучилась шутить, ее интересовала только работа, а бедняга бойфренд, быстро ставший мужем, довольствовался вторыми ролями. Эли его искренне жалела: это был приятный молодой человек, лишенный неприкрытого честолюбия Кейт, ее энергии и упорства, с мягким характером — должно быть, стабильная жизнь представителя среднего класса никогда не преподносила ему неприятных сюрпризов.