Сара Воэн - Анатомия скандала

Пристав слегка кланяется и торопливо уходит. Никита велит всем встать — судья выходит. Мы несемся обратно в нашу тесную, душную раздевалку. Сколько еще ждать? Нельзя ни предсказать это, ни как-то ускорить.

— А я-то думала, все на мази, — фыркает Анджела, когда мы поднимаемся по мраморным ступеням.

Я ищу на ее лице хоть малейшее сомнение, но мисс Риган, как всегда, непроницаема. Я не могу ей ответить: в горле у меня комок. В голове теснятся мысли, в которых я не желаю признаваться: ликующий Джеймс после оправдательного вердикта — и я, униженная, лишенная веры, побежденная им во второй раз.

— Что-то вы притихли, — констатирует моя ученая коллега, глядя на меня искоса, как сойка на червяка. Ее темно-серые глаза проницательней обыкновенного.

Я молча киваю, стараясь усмирить бешено мечущиеся мысли.

День тянется, как кошка на солнышке. Правосудие требует времени, и двенадцать человек, назначенные на две недели присяжными, относятся к своим обязанностям серьезно и не торопят события.

Стальные стрелки часов в раздевалке двигаются легкими толчками. Три тридцать. Три тридцать пять. Три сорок. Три сорок пять. В любую минуту может прозвучать объявление по громкой связи. Четыре часа. Пять минут пятого. Хватит ли им времени? Достаточно ли этим двенадцати людям нескольких часов, чтобы проанализировать показания и вынести единственно правильный, справедливый вердикт?

— Черт побери, вот уж надеюсь, что они не засидятся! Мне уже пора идти. — Анджела, меряя шагами комнату, с сухим щелчком отламывает кусочек шоколадного печенья и шуршит оберткой. — Отвратительно, — говорит она, отхлебнув теплый черный кофе из бумажного стаканчика, и продолжает ходить.

Исход процесса для нее очень важен: адвокатская практика мисс Риган отнюдь не увеличится, если она не сможет добиться оправдания для Джеймса Уайтхауса. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что вердикт присяжных значит для меня.

Я стараюсь не терять присутствия духа, но ночами меня охватывает ледяная уверенность в поражении, и сейчас надежда тает с каждой минутой. Я знала, что при вынесении решения без сложностей не обойдется. Изнасилование — одно из самых отвратительных преступлений, и если оно совершено не ужасным незнакомцем, о котором нас туманно предупреждали в детских сказках, а затем, более прозрачно, в отрочестве («вот накинется на тебя дядька в темном переулке и как приставит нож к горлу»), а, на минуточку, харизматичным импозантным представителем среднего класса, человеком интеллектуального труда, состоявшим с истицей в интимных отношениях, с которым вы с удовольствием поздороваетесь на улице или у школы, пойдете на ужин или познакомите своих детей или родителей, — если это такое изнасилование и такой человек, тогда перед присяжными непростая задача — решить голосованием, клеймить ли обвиняемого несмываемым позором.

Вне всяких сомнений — вот бремя доказывания, которое присяжным необходимо применить, прежде чем признать обвиняемого виновным. Однако куда проще «отнестись с пониманием» и сделать подсудимому подарок — обоснованное сомнение. Упростить случившееся до неудачного сексуального опыта — неприятного, небесспорного с точки зрения морали, но не преступного — и ни под каким видом не изнасилования.

Но постепенно, наблюдая за растущим раздражением Анджелы, я начинаю робко надеяться, что чересчур пессимистично настроилась. Не исключено, что всего один-двое присяжных не верят в виновность Уайтхауса. Судья может уже вызвать жюри в зал и распорядиться вынести вердикт большинством голосов, пояснив, что примет решение, за которое будет отдано десять голосов, хотя, конечно, лучше, чтобы оно было единогласным, без особых сомнений или неясностей. Ведь некоторые до конца не поверят, что Уайтхаус виновен.

Я мысленно перебираю свои аргументы: заключительную речь я набросала сразу после получения дела Уайтхауса и оставила ее почти в неизменном варианте. У меня нет волшебной палочки — заключения судмедэксперта, где четко указывалась бы правда, потому что и синяк, и порванные колготки с трусами можно с грехом пополам объяснить. Я знаю, что он виновен. «Нечего было передо мной бедрами вертеть» выдает его с головой, даже если бы я не знала о его старом преступлении. Но для присяжных сегодня существует лишь слово женщины против слова мужчины, две истории, которые одинаково начинаются, но затем расходятся, сначала в мелочах — кто из них вызвал лифт, кто первым потянулся с поцелуем, — а потом и в самом главном, очевидном, непримиримом.

Если поверят Оливии, я не просто буду ликовать — хотя, разумеется, буду, — но и восстановлю свое попранное достоинство. Джеймс Уайтхаус в глазах общества останется законченным нарциссистом, красивым, но абсолютно безжалостным, каким знаю его я. Если присяжные поверят Уайтхаусу, Оливия получит клеймо лгуньи, а я… Мне невыносимо даже думать о том, что это будет значить для меня. Что это скажет о моем профессионализме и здравом смысле, если в угоду личным предубеждениям, из необъективности я нарушила профессиональный кодекс и все это время жила лишь желанием засадить за решетку Джеймса Уайтхауса.

— Всех участников дела Уайтхауса просят немедленно собраться в зале номер два.

Пятнадцать минут пятого. Прошло четыре часа пятнадцать минут. Диктор произносит слова безразличным тоном, не догадываясь, какой эффект его объявление оказывает на Анджелу и меня: мы вскакиваем с мест, хватаем бумаги, ноутбуки и нахлобучиваем парики.

— Вердикт — или отправит на сегодня по домам? — спрашивает моя оппонентка, немного успокоившись.

Повлиять на происходящее не в нашей власти, но, кажется, дело движется.

— Второе, — говорю я, не представляя, как выдержать эту мучительную ночь. Придут ли завтра присяжные к справедливому решению, должным образом обдумав показания всех участников?

Атмосфера в зале сгустилась от напряженного ожидания. Места для прессы заполнены. Газетчикам медлить нельзя, им надо успеть к очередному номеру, а тележурналисты думают о шестичасовом выпуске новостей, в котором вердикт станет одной из главных сенсаций. Джим Стивенс сидит на первой скамье. Он не пропустил ни дня процесса. У меня перехватывает горло, когда я вижу, как он смотрит на пристава. Пристав кивает Никите — у них есть решение. Я с трудом сглатываю. Присяжные вынесли вердикт.

Присяжные входят в зал. Я вглядываюсь в их лица. Все держатся непроницаемо, на подсудимого никто не смотрит. Уайтхаусу не позавидуешь: присяжные обычно избегают зрительного контакта, если вынесли обвинительный вердикт. У Оранжевой Физиономии губы сложены в еле заметную усмешку, но это для нее обычное выражение; услужливый мужчина в годах, которого я прочила в председатели, серьезен, потому что все внимание сейчас направлено на него.