Сара Воэн - Анатомия скандала

— Попрошу ответить на вопрос «да» или «нет». Вы вынесли решение по первому пункту? — спрашивает Никита. Кажется, в зале перестают дышать, когда председатель жюри опускает глаза на свой листок. На секунду я думаю о Софи Уайтхаус: небось перегнулась через бортик галереи, следя за человеком, в руках которого судьба ее мужа? Или смотрит на своего мужа, думая, знала ли она его вообще?

Кажется невероятным, что присяжные пришли к единому решению, но вот, однако…

— Да, — отвечает председатель жюри.

Зал дружно ахает. У меня сжимаются кулаки, белеют костяшки пальцев. Вот он, момент истины, способный изменить всю жизнь, как в ту июньскую ночь под сводами старинной галереи. Трение спины о камень, боль, когда Уайтхаус вошел в меня, «Нечего было передо мной бедрами вертеть». Он говорил тихо, но я отлично расслышала угрозу в его голосе.

— Согласно вынесенному решению, виновен ли подсудимый по первому пункту? — спрашивает Никита.

Я спохватываюсь, что не дышу, и впиваюсь ногтями в правую ладонь, когда председатель открывает влажный розовый рот и почти нагло, громко отвечает:

— Не виновен.

На галерее у какой-то женщины вырывается крик облегчения, а другая (Китти? потому что Оливии в суде нет) вскрикивает: «О нет!» Вскрик рвется из глубины души — «нет» женщины, которая знает, что судебные ошибки никто не отменял, и она с этим ничего поделать не может.

Это именно то, что я хочу выкрикнуть и буду громко повторять снова и снова, закрывшись в своей ванной комнате, но сейчас я молчу и лишь слегка киваю в знак принятия вердикта — едва заметным угрюмым движением, будто уже сдала дело в архив.

Сидящая рядом Анджела поворачивается ко мне, уже не сдерживая улыбки. Хороший результат. Я вижу ее рот. Мое лицо окаменело, точно маска. Я остаюсь спокойной и профессиональной, но в душе все ревет и бушует.

Софи

1 мая 2017 года

Джеймс ликовал. Софи чувствовала исходившую от него эманацию возбуждения — здоровую, сексуальную, заразительную, будто он снова молодой человек на пике физической и интеллектуальной формы, как в те времена, когда их команда выигрывала ежегодную регату, или когда Джеймс перелезал через стену колледжа, чтобы устроить Софи ночной сюрприз, и занимался с ней любовью до двух часов ночи, а в шесть утра бежал на тренировку, или когда он до последнего тянул с подготовкой к экзаменам, но потом умудрялся все сдать, или когда получил место в парламенте с грандиозным преимуществом, поставив в тупик аналитиков, или когда требовал к себе повышенного внимания у школы Эм и Финна, в Вестминстере и даже в суде.

— Дорогая… — Он разгорячен, его поцелуй страстен, а хватка почти болезненна, когда он ловит Софи за талию и прижимает к себе. Движение это выглядит настолько отточенным, будто Джеймсу ставили пластику хореографы. — Только поглядите на мою прекрасную супругу! — говорит он Джону Вести и Анджеле и неистово целует Софи, после чего отпускает ее, намереваясь сделать краткое заявление возле здания суда, в ходе которого ликование будет умеряться благодарностью к справедливому британскому суду и проницательным присяжным, единогласно признавшим его невиновным, однако его беспокоит, что это дело вообще дошло до суда.

Толпа телерепортеров и журналистов буквально осадила Джеймса на тротуаре. Возникла суматоха: длинные объективы камер, которыми ему тыкали чуть не в лицо, наперебой кричавшие репортеры с круглыми микрофонами и блокнотами на спиралях. Глаза у всех так и горят от желания не пропустить ни слова, сорвавшегося с губ Джеймса Уайтхауса, выхватить эффектную цитату и напечатать ее на первых полосах или повторять в выпусках новостей.

— Сюда, Софи, сюда! — неслось со всех сторон от мужчин с видеокамерами и женщин в ярких жакетах с микрофонами, не менее (если не более) напористых и льстивых.

Завидев Джима Стивенса — вечно он в гуще событий! — Софи хотела спрятаться. Облегчение при оглашении вердикта, настолько сильное, будто разжалась невидимая рука, сдавливающая ей сердце, сменилось почти неудержимым желанием сбежать.

Позже в новостях Софи едва узнала себя: выражение лица, как у кролика, застигнутого врасплох светом фар проезжающей машины, а поза такая, будто она старалась сделаться незаметной. Как это вышло, ведь она же радовалась? Однако Софи понимала: дело не в радости или горе, просто бремя свалившегося на нее облегчения не оставляло места беззаботности или ликованию, которым был охвачен ее муж. Она растеряна, выжата как лимон после нескольких месяцев, проведенных в ожидании самого худшего, ее раздирают противоречивые чувства и не дают покоя оставшиеся без ответов вопросы.

Софи отступила от толчеи. Им нужен Джеймс с красиво сведенными бровями и звучным баритоном, нужно его лаконичное, но выразительное выступление. Крис Кларк советовал говорить коротко, не торжествовать, а просто поблагодарить близких за поддержку и подчеркнуть свою решимость сосредоточиться на защите интересов избирателей и обязанностях тори в правительстве, ведь работы там непочатый край.

Но муж, не понимая желания Софи спрятаться, обратился к ней, поблагодарив за «неизменную твердую поддержку». Софи слушала, не понимая, о ком он говорит, и в ней шевельнулось чувство вины за сомнения, зародившиеся еще в Девоне и усилившиеся в последние часы.

— Эти пять месяцев стали кромешным адом для моей супруги и детей. Я хочу поблагодарить свою семью за поддержку и доверие, за веру в мою невиновность в этом гнусном преступлении…

Софи стояла под ливнем его слов — гладких, отрепетированных, похожих на болеутоляющее. Джеймс отказался — по крайней мере, публично — обсуждать саму возможность обвинительного вердикта.

Потом его голос зазвучал ниже, в нем появились еле уловимые будоражащие, обвиняющие нотки:

— Существуют серьезная озабоченность в отношении того, почему это дело дошло до суда: есть вопросы, на которые полиции и уголовной прокуратуре придется в должное время ответить. Мы хотим, чтобы инициаторы столь серьезных обвинений ответили перед законом. Никому не надо, чтобы тратились государственные деньги, если и так ясно, что все это не более чем месть за прекращение непродолжительной интрижки. Я благодарен всем двенадцати членам жюри присяжных, единогласно постановившим, что я невиновен. Сейчас я прошу дать мне побыть с семьей, а затем я намерен вернуться к работе, представлять интересы моих избирателей и поддерживать правительство во всем, что оно должно делать.

По его кивку Джон Вести объявил, что на вопросы мистер Уайтхаус отвечать сейчас не будет, мистер Уайтхаус торопится. Их с Софи провели к подъехавшему черному такси — уже не министерская машина, по крайней мере, пока. Усевшись на сиденье, Джеймс сжал руку Софи.