Сара Воэн - Анатомия скандала

— А если и сказал, то что?

Секунду они смотрели друг на друга в упор. Софи видела в глазах мужа неприкрытую злость, знала, что в ее глазах читается обида и замешательство от осознания, что все ее надежды оказались чепухой. Джеймс поспешил улыбнуться, стараясь нейтрализовать свой гнев, решив все сгладить.

— Послушай, — начал он, покаянно глядя на жену. Раньше такой взгляд действовал на нее безотказно. — Возможно, во время допроса в полицейском участке я неточно воспроизвел события. Чтобы не вносить путаницы, я придерживался этого заявления и в суде. Оливия без особого усердия сказала «нет» всего один раз, и я видел, что она говорит это не всерьез, потому что знаю ее и знаю контекст ситуации. Раньше она столько раз хотела секса в рискованной обстановке! Насчет этой фразы — да, возможно, я это сказал… Да, да, сказал, сказал, потому что она обожала дразнить, и ей нравилось, что я считаю ее ловкой соблазнительницей и даже полагаю, что она вертит передо мной бедрами! Честно говоря, она такая и есть… В суде я это отрицал, поскольку не считаю, что эти подробности имеют отношение к делу. Если бы я изменил свои показания — раньше-то я об этом не упоминал! — это бы только все запутало. Но присяжные и так справились! — Джеймс улыбнулся, уверенный, что склонил жену на свою сторону непревзойденным даром убеждать.

Софи потрясла его самоуверенность.

— Я знал правду и, как бы то ни было, что бы я там ни говорил и что бы она ни сказала один-единственный раз, неискренне и коротко, — всем этим можно пренебречь, потому что на момент проникновения, когда с юридической точки зрения согласие действительно имеет значение, Оливия меня хотела.

— Но всей правды ты все же не открыл? — осторожно уточнила Софи, словно выясняя причину ссоры между Эмили и Финном. У нее кружилась голова, и она наугад искала способ что-нибудь уразуметь.

— Я рассказал все достаточно близко к правде. Или правду, какой я ее вижу.

Ее качнуло.

— Но так не бывает!

Ей казалось, что это предельно ясно каждому.

— Да брось ты, Соф! Правда в том, что до этого она хотела секса в подобных рискованных ситуациях, поэтому я решил, что она меня нарочно заводит. Если я чего-то не упомянул в суде или даже противоречил Оливии, что ж, я всего лишь рассказал правду, как я ее вижу. Все мы порой корректируем истину, — продолжал он. — Вспомни, как мы в правительстве подделываем статданные, наводим глянец, замалчиваем цифры, подмывающие наши аргументы, выходим за рамки. Вспомни, что мы делаем с проектом бюджета, всю эту двойную бухгалтерию. А что делал Блэр с иракским досье?!

— При чем тут это? — Софи не дала себя сбить. Она видела, что Джеймс юлит, увиливает, пытается ее перехитрить. Это его тактика в спорах. — Мы сейчас не об этом говорим.

— Ты что, хотела, чтобы я признал то, что считаю не относящимся к делу, увеличив шансы схлопотать обвинительный приговор? Ты хотела, чтобы меня объявили насильником и отправили за решетку? Ты хотела такого для Финна и Эм?

— Нет, нет, конечно. — Софи пошла на попятный, потому что этого она и в самом деле не желала. — Но я считаю, ты должен был сказать правду! — Эти слова, невинные, неопытные, выскочили из нее, как ребенок из утробы. Сердце у нее болело от сознания, что Джеймс исказил правду себе в угоду, что он лгал в суде и считает, что ему это позволено. Софи знала все его недостатки, все до последнего неприятные нюансы, однако сейчас она не узнавала мужа.

— Слушай. — Улыбка Джеймса стала напряженной, превратившись в оскал, рассчитанный на то, чтобы Софи его выслушала. — Даже ты иногда передергиваешь карты.

— Неправда! — всполошилась Софи.

— Правда. Ты говоришь своей матери, что будешь рада ее приезду, даже когда нам это неудобно. На открытии парламентских сессий ты сказала Элли Фриск, что восхищена ее платьем, а мне шепнула, что платье ее старит. Ты даже Эмили сказала, что прокалывание ушей до шестнадцати лет повышает риск инфицирования!

— Но это же нельзя сравнивать! — опешила Софи.

— Отчего же? Ты говоришь все это, чтобы облегчить себе жизнь, а в случае Эм — чтобы напугать ее и заставить принять твою точку зрения. А я всего лишь сказал правду в моем понимании, чтобы не путать присяжных, а, напротив, облегчить им задачу и прояснить факты!

Софи стало страшно. Понимание правды ее и мужа настолько различалось, что ей показалось, будто она сходит с ума.

— Неправда. — Она лихорадочно искала аргументы. Разве Джеймс не признался, что сознательно утаил правду, не желая увеличить свои шансы отправиться в тюрьму? — Ты, находясь под присягой, изложил версию, которая тебя устраивала. Ты… — Софи запнулась, думая, не слишком ли сильно это будет сказано, но не смогла подобрать других слов для обозначения содеянного мужем. — Ты солгал под присягой, Джеймс. Ты лжесвидетельствовал!

— И что ты теперь намерена делать, Соф? — Джеймс смотрел на нее холодно, сжав челюсти.

Хороший вопрос. И что ей теперь с этим делать?

— Не знаю. Ничего.

Внутри стало пусто. Софи чувствовала себя жалкой, ощущала, как ее решимость рассыпается в прах: ведь не разрушать же семью, на сохранение которой она положила столько сил. Только не после того, через что она прошла!

Джеймс приподнял бровь. Они редко так спорили, обычно Джеймс раскрывал объятия в знак примирения, но сейчас он сидел неподвижно, да и Софи не пошла бы к нему, предложи он обняться.

Отвращение поднялось в ней при мысли, что он действительно мог принудить Оливию к сексу. Что он ее изнасиловал. Комната качалась, контуры предметов расплывались. Границы дозволенного тоже стали какими-то размытыми. Джеймс может сколько угодно доказывать, что не сделал ничего плохого, но в лифте Оливия не соглашалась на секс — Джеймс сам признался, что она сказала: «Нет, не здесь», а его презрительно брошенное «Нечего было передо мной бедрами вертеть» ясно указывало на то, что он все понимал.

Хватаясь за мебель, Софи вышла из комнаты на ватных ногах. Перед глазами все плыло. Она еле сдерживалась, стремясь уйти до того, как начнется истерика. Туалет на первом этаже маленький и темный, но там есть задвижка. Там она сможет побыть одна. Софи присела на опущенную крышку унитаза и перестала бороться с надвигавшимся ужасом. Изнутри рвался вопль — она заглушила его, заткнув рот кулаком. Рука стала мокрой, щеки скользкими, Софи чувствовала, как тает ее взрослая личность. Она совершенно не знала своего мужа — он не только нарциссист, который скрывает неудобную правду, называя это гибкостью, но — при этой мысли ей стало по-настоящему страшно — еще и насильник.

Сгорбившись в темноте, она припоминала, насиловал ли он ее хоть раз. Нет. Непомерное облегчение подхватило ее, как волна, и в душе пробился лучик надежды, что Джеймс не законченный негодяй, что эта мерзость не распространилась, подобно плесени, на их отношения и не запятнала их брак.