Сара Воэн - Анатомия скандала

Поэтому Софи не сразу заметила, что свекровь нервничает: Таппенс похлопывала по своим жемчугам коротким отрывистым движением, а нижнее веко ее левого глаза нервно подергивалось.

— Ты уйдешь от него? — Вопрос застал Софи врасплох. — Мы не будем тебя винить. — Свекровь скупо улыбнулась, будто говоря это через силу. — Конечно, мы бы предпочли, чтобы этого не случилось — так гораздо лучше для детей. — Она кивнула на Джеймса, который перевернул Эмили вверх ногами.

Длинные волосы девочки свесились, рот широко открылся в восторженном визге. Софи представила заливистый безудержный смех, каким смеются маленькие дети и который она слышит все реже: ей не удалось оградить дочь от шепотков на игровой площадке. Софи подозревала, что Эмили понимает гораздо больше, чем показывает. Так же, как она знает, что зубной феи не существует, дочка догадывается, что и Джеймс не так уж невиновен. Правда, на ее любви к отцу это никак не сказалось.

Они играли в салки: Джеймс дал детям фору, а потом бросился вдогонку. Финн, подражая футболистам, с гиканьем несся по саду, раскинув руки, словно крылья самолета. Эм стрелой полетела к зарослям за цветочными бордюрами. Весна уже наступила: это чувствовалось в цветении цеанотусов и тюльпанов, в ярком ковре колокольчиков, но солнце было тусклым и смутно просвечивало сквозь плотный облачный слой.

Софи подогрела чайник, обдумывая, что ответить свекрови, слова которой неприятно удивили ее, — точно пьяница нечаянно сболтнул правду. Таппенс продолжала:

— Я все думаю, когда мы его упустили… Может, когда не стали спорить, что его мнение всегда верное? Или это ему в школе привили… Чарльз, конечно, тоже никогда не терпел споров. Может, это чисто мужская черта? Предельная самоуверенность, убежденность, что глупо сомневаться в своем мнении. Вот у девочек и у меня такого нет… Он с детства такой был — вечно плутовал в клюдо, мошенничал в «Монополии», настаивая, что ему можно менять правила. Он был так мил и убедителен, ему все позволялось и прощалось. Может, поэтому он до сих пор убежден в своей вседозволенности?

Софи молчала. Со свекровью они всегда ограничивались разговорами о книгах, теннисе и садоводстве, Таппенс в первый раз позволила себе такую откровенность. От ее неожиданного самоанализа Софи стало неловко и досадно: ей хватает чем заняться и без того, чтобы утешать жаждущую ободрения Таппенс. К тому же, откровенно говоря, Софи и сама задумывалась, где свекровь промахнулась с воспитанием сына.

Она бросила в заварочный чайник пакетики и налила кипятка, оставаясь внешне бесстрастной. Чего Таппенс от нее хочет? Услышать, что это не ее материнская вина? Чтобы Софи обвинила во всем Чарльза и его выбор дорогой школы? Как бы она ни симпатизировала Таппенс — Софи любила свекровь, ее просто нельзя было не любить, хотя с внуками та была довольно холодна, — тут она не собиралась ее оправдывать.

Но Таппенс явно ждала ответа.

— Я не собираюсь от него уходить, — вырвалось у Софи, прежде чем она успела все обдумать и принять решение. Она кашлянула, подавляя сомнения и отвергая подобную возможность. — Так лучше для детей, а они для меня — главное соображение, как вы говорите.

— Ты для него самый лучший вариант, знай это. — Таппенс взглянула на невестку с непривычным для Софи восхищением. — Не хочу даже думать, каким бы он стал, не будь у него такой умной и красивой жены. — Таппенс замолчала, видимо, представив себе бесконечную череду бессмысленных коротких романов сына.

Обязанность держать мужа в узде оказалась нелегкой, и Софи вдруг охватила ярость. Таппенс, ничего не заметив, продолжала:

— Он знает, что ему с тобой повезло. Мы с отцом ему так и сказали.

— Сомневаюсь, что он это знает. — Софи не желала выслушивать сказку о блудном сыне и сосчитала до десяти, чтобы не разразиться руганью и не шокировать свекровь. Когда она заговорила вновь, ее голос звучал тихо, но в нем отчетливо слышалась горечь:

— Как вы сказали, так лучше для детей. Я не в счет.

— Я так не говорила, — вскинулась Таппенс.

— Еще как сказали.

Атмосфера накалилась от новых для них обеих эмоций. От гнева Софи едва не забыла о приличиях.

Она осмотрела стол, накрытый к чаю, — пузатый чайник, молочник, чашки костяного фарфора, лимонный пирог, который они утром испекли вместе с Эмили, и заставила себя извиниться:

— Простите за резкость. Давайте всех приглашать, чай готов. — И она направилась к задней двери, чтобы позвать свою семью.

Кейт

26 мая 2017 года

После процесса прошло больше трех недель. Я стою на мосту Ватерлоо — это одно из моих любимых мест. Пятница, тротуары стремительно пустеют: все спешат начать выходные уже сегодня, чтобы как следует насладиться дивной погодой.

Я смотрю на красивейший закат — он похож на манговый сорбет, подернутый малиновой рябью и украшенный полосками карамели. При виде такого неба люди достают смартфоны, чтобы запечатлеть эту красоту, или просто останавливаются, как я, и смотрят.

Рядом целуется молодая испанская пара. Под таким небом в душе просыпаются романтические чувства: хочется заключить любимого человека в объятия и, не сдерживаясь, показать силу своих чувств и упоительный восторг при виде непостижимого великолепия жизни.

Никто не сожмет меня в объятиях. «Нет зрелища пленительней! И в ком не дрогнет дух бесчувственно-упрямый…» [9] У. Вордсворт. Сонет, написанный на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года. Перевод В. Левика. , однако вид заката оставляет меня безучастной. Собор Святого Павла, «Корнишон» и Канэри-Уорф на востоке, неуклюжий бетонный Национальный театр и медленно поворачивающееся колесо обозрения «Лондонский глаз» на западе меня не трогают. Я невольно засматриваюсь на золотистое готическое здание — возможно, самый известный по фотографиям фрагмент Темзы с Биг-Беном и палатой общин, матерью всех парламентов.

Даже без этого визуального напоминания Джеймс Уайтхаус не уходит из моих мыслей, а ночами, когда я лежу в кровати, занимает их целиком. Я начинаю оправляться от сокрушительного удара, но поражение по-прежнему точит меня изнутри: в самые неподходящие моменты тупая боль становится нестерпимо острой. Разумеется, никто об этом не знает. Я холодна и деловита, как всегда, хотя сразу после окончания процесса едва справлялась с яростью.

— Добиться обвинительного приговора для лучшего друга премьер-министра изначально было гиблым делом, но вы хотя бы заставили их призадуматься, — утешал меня мой помощник Тим Шарплз. Помню, как я заталкивала парик и документы в свой чемодан на колесиках, кроя на чем свет стоит заедавшую молнию, к вящему смятению Шарплза, и изо всех сил старалась не заплакать, когда мимо к выходу проплыла Анджела. Обуреваемый чувствами, Тим смотрел, не зная, что сказать.