Сара Воэн - Анатомия скандала

На большинстве снимков Джеймса не было: в Оксфорде их отношения развивались в основном ночью — и в колледже Джеймса. Хотя Оксфорд ассоциировался у нее с Джеймсом, Софи там много времени проводила одна. Шрусбери был ее колледжем, и она очень тосковала о той девушке, которой харизматичный бойфренд не указывал, как жить, и которую теперь Софи хотелось возродить — вернуть себе дух Софи Гринуэй.

Это совпадало с ее желанием стать независимой, более сильной, выйти из тени мужа, потому что в прежней Софи после суда произошел перелом. Она изменилась сильнее, чем Джеймс. Их брак оказался шаткой конструкцией, прочной лишь на вид. Друг с другом они держались вежливо — даже, пожалуй, чересчур: Джеймс проявлял небывалое внимание — прислушивался к мнению жены (или делал вид, что прислушивается), покупал цветы и всячески подчеркивал, что его интересует только Софи и никакой новой Оливии на горизонте нет.

Однако фундамент их брака пережил серьезное потрясение, и карта, по которой они маневрировали, устарела. Муж стал для Софи незнакомцем — вернее, теперь она была вынуждена принимать более темную и непонятную версию Джеймса. Временами ее гнев походил на кулак, который разжимался от презрения Софи к себе: какое же она ничтожество, раз муж запросто сознался при ней во лжи, уверенный, что она его не выдаст. Иногда Софи пыталась себя обмануть, демонизируя Оливию и оправдывая вранье мужа, придумывая объяснения, которые позволяли считать Джеймса заблуждающимся, а не черствым, бесцеремонным и высокомерным.

Джеймс уверен, что имеет право , думала Софи в минуты наибольшего отвращения к себе. Он не считает, что сделал что-то неправильно. Он искренне верит, что Оливия с ним играла и притворялась, и для него имеет значение лишь его версия правды. Тогда как она, Софи, вынуждена терзаться его признанием.

Его жизнь возвращается в нормальное русло, работа с избирателями отнимает у него массу времени, как и закулисные советы премьер-министру: их дружба по-прежнему прочна. У Тома хватает политической дальновидности пока не показываться в компании Джеймса, однако тот ожидает перемен.

— Скоро все изменится, — заверил жену Джеймс. Его улыбка подогрета внутренней уверенностью, знанием хитросплетений истории, накрепко связавшей их с юности.

Это ей приходится ежедневно проявлять мужество, терпя улыбки у школьных ворот и фальшивые поздравления — и от тех, кто желал им дурного, и, как ей хочется верить, от более искренних знакомых. Северный Кенсингтон — большая деревня, и Софи казалось, что слухи тянутся за ней в тренажерный зал, аптеку, супермаркет, кафе, химчистку. Она перестала туда заходить. Веди себя естественно, твердила она себе, но отчего-то сгорала со стыда. Она запачкана так же, как и муж. Пусть Джеймса оправдали и он теперь невиновный, свободный человек, однако всему миру теперь известно, что он ей изменял, а Софи к тому же знает, что он лжесвидетельствовал и насиловал.

Большую часть времени она носит это знание тихо, и сердце ноет от печальной обреченности, но затем это знание ищет выхода — сжатый кулак ищет, по чему бы ударить, — и Софи приходится агрессивно тренироваться, много ходить пешком или заниматься на гребном тренажере, появившемся в свободной комнате, когда она перестала ходить в спортзал. Когда сердце уже готово взорваться и становится больно дышать, ненадолго наступает душевное спокойствие: физическое изнеможение и ощущение близящегося обморока от перенапряжения вытесняют все другие чувства.

Психотерапевт тоже оказалась небесполезной. Это была идея Джинни — Софи о таком даже не задумывалась и сочла бы эту затею баловством и эгоизмом, если бы мать не призналась, что обращалась к специалисту после ухода Макса и обнаружила, что это действительно приносит пользу.

— Просто поговорить с собеседником, который тебя не критикует, уже хорошо, — сказала она.

Джеймс знал об этом, но сделал вид, что не в курсе.

— Я не желаю знать никаких подробностей, — грозно заявил он.

Софи даже растерялась, подумав: а с какой бы стати мне с тобой делиться?

Конечно, о многом она рассказать не могла: неприглядная истина осталась невысказанной, слова долго подбирались и фразы репетировались перед каждым сеансом. Не говорить же: «На суде мой муж солгал под присягой, что не насиловал эту женщину, и я не знаю, как теперь с этим жить».

Это усложняло общение с психотерапевтом Пегги, сухой, седовласой, лишенной чувства юмора. Первая сессия прошла почти в молчании: Софи тщательно обдумывала каждую свою фразу, пока Пегги не подняла бровь при случайном упоминании ее отца — и весь оставшийся час Софи проплакала. От судорожных, некрасивых рыданий лицо ее пошло пятнами. Стиснув в кулаке комок влажных бумажных платков, Софи смутилась от интенсивности эмоций, которые вызвало воспоминание.

— Простите меня, пожалуйста, — повторяла она, сморкаясь и рыдая безутешно, совсем как плакал Финн, когда проиграла его футбольная команда. — Не знаю, что на меня нашло.

Для повышения самооценки Пегги предложила ей съездить на встречу выпускников.

— Что самое плохое там с вами может случиться?

— Ко мне отнесутся с неприязнью… Начнут осуждать… — прошептала Софи, думая: знай ты то, что знаю я, ты бы меня первая осудила. Ты бы сочла меня тряпкой, соучастницей, такой же беспринципной эгоисткой, как Джеймс.

— А может, и не осудят, — возразила Пегги, заправляя за ухо пряди своего короткого каре.

Софи выжидающе смотрела Пегги в глаза, надеясь, что та вот-вот нарушит молчание, с каждой секундой становившееся все невыносимее. Но Пегги только пожала плечами.

— Ну, может, и нет, — в конце концов не выдержала Софи.

Вот так и вышло, что она оказалась в Шрусбери, в комнате с окнами, выходящими во внутренний двор, гораздо лучше той, в которой Софи жила на последнем курсе, — обшитой темными дубовыми панелями, с массивным двухтумбовым письменным столом (столешница обита потертой зеленой кожей) и даже с отдельной микроспальней, где стояла узкая кровать.

Софи провела кончиками пальцев по ввалившемуся животу: стресс последних девяти месяцев буквально выел ее изнутри. Кости таза торчали вперед, а маленькое черное платье уже не обтягивало, а висело, демонстрируя выпирающие ключицы. Ладони у нее вспотели. «Моя руки», — думала Софи, глядя, как блестят под струей воды ставшие слишком свободными кольца. Эти руки со свежим маникюром принадлежали другой женщине — прежней Софи, основной заботой которой было успеть в тренажерный зал и придумать, что приготовить, если на ужин ожидаются друзья. Или как справиться с разницей сексуальных аппетитов у нее и мужа.

Софи прогнала эту мысль, а с ней и воспоминание о прежних компромиссах, и прислонилась к окну, глядя, как ее ровесники вереницей тянутся через двор выпить по коктейлю перед ужином. Им всем уже по сорок два, сорок три года — самый, можно сказать, расцвет сил, правда, уже появились и обязательства: дети, ипотека, пожилые родители. Не успеешь оглянуться, как она и ее однокурсники станут стариками… Впрочем, стареют все красиво — это косвенный эффект богатства (хотя бы относительного) и приличного образования, думала Софи. Она всегда была уверена, что останется стройной, подтянутой и активной — так же, как не сомневалась, что поступит в Оксфорд. С прекрасной осанкой, самоуверенные и самонадеянные, они по-прежнему выглядели так, будто весь мир лежит у их ног, как и четверть века назад, когда они впервые ступили на плиты этого двора: некоторые — сознавая свою недюжинную одаренность, большинство — воспринимая это как должное. «Счастливые засранцы», — сказал ее отец Макс, неожиданно согласившийся отвезти дочь в университет.