Сара Воэн - Анатомия скандала

Но разве в сексе он не настаивал на своем? Джеймс навязывал ей свои потребности так тонко, что Софи едва замечала, как это происходит. Потому что в их семье все всегда решал Джеймс. Слезы струились по ее лицу, пока она вела счет: именно Джеймс разорвал их отношения в Оксфорде, а потом определял их развитие, когда они встретились спустя восемь лет. С тех самых пор Софи боялась что-нибудь предпринимать из страха его отпугнуть. Именно Джеймс предложил ей бросить работу после рождения Эмили, аргументируя так напористо, что проще было не спорить. Именно он сделал ее женой парламентария, четко дав понять с самого начала, что будет заниматься политикой. Именно он выбрал этот избирательный округ и даже район в Лондоне, где им жить — как можно ближе к Тому.

Друзья семьи — в основном его друзья, Алекс и Кэт давно забыты ради Тома с его политическими союзниками. Отпуск Уайтхаусы проводили так, как нравилось Джеймсу: до появления детей — с Томом в Тоскане, а когда Джеймс стал членом парламента, то в Корнуолле из опасения, что дорогой отдых за границей покажется вызывающим на фоне мер жесткой экономии. Софи с радостью стала бы вегетарианкой, но ела красное мясо вместе с Джеймсом. Муж определял даже то, как она одевалась. Джеймс хотел, чтобы она тщательно следила за собой, была сдержанно-сексуальна, следила за модой. В Девоне Софи ходила в старых джинсах и майках, не делала прическу и сознательно не красилась. Она расслаблялась, как не могла расслабиться при Джеймсе.

На компромиссы практически всегда шла она. Муж ничего не диктовал, ни к чему не принуждал — просто озвучивал то, что ему нравится, и ей проще было подчиниться. Неудивительно, что до самого суда Софи не выясняла отношений — она существовала в браке, как лунатик, и увидела истину, только когда та вскрылась в суде со всей очевидностью.

Софи вытерла лицо, почувствовав, как горит кожа. Отчего она стала такой покладистой, такой слабой в браке? Ей вспомнилось, как на втором курсе она плыла на лодке по Темзе. Был конец весны, солнце висело низко над водной гладью. Тишину нарушал лишь тихий плеск какой-нибудь охотившейся выдры. Весла ритмично ныряли в воду, за лодкой тянулся треугольный след. Софи только недавно научилась грести и очень старалась: легко держась за ручки, она уверенно проводила веслами в воде, посылая лодку скользить вперед, а когда та замедляла ход, снова опускала весла в воду. Энергия курсировала по ее телу, взлетая от стоп по ногам к ягодицам, спине и рукам, но Софи не чувствовала боли, ощущая себя непобедимой. Счастье казалось полным, как до прошлого лета, когда ее бросил Джеймс.

Та девушка давно исчезла, а женщина, пришедшая ей на смену, не может удовлетвориться таким незатейливым счастьем. Сердце ее заныло от острой боли, от горькой, невосполнимой потери.

А еще Софи не давал покоя вопрос: что теперь ей делать, зная то, о чем сказал ей Джеймс? Зная, что он изнасиловал Оливию и остался безнаказанным?

Софи

2 мая 2017 года

На следующий день они уехали к его родителям в Суррей. Несколько дней в провинции — это то, что было нужно Софи, которая чувствовала себя, как в осаде. Она не могла выйти в магазин: первые полосы газет трубили об оправдании ее мужа. Она не была готова к улыбкам и поздравлениям соседей, к эсэмэскам от мамаш из школы, наперебой сообщавших, «какая тяжесть» спала у них с души, хотя всего неделю назад они обдавали Софи холодом и отворачивались, когда она забирала детей с игровой площадки, чтобы везти их в Девон.

Вудлендс, солидное поместье Чарльза и Таппенс вблизи Хэслемера, давало желанное уединение: сюда вела частная дорога с длинной подъездной аллеей. Приземистая усадьба, занимавшая два акра принадлежавшей семье земли, была окружена ухоженной лужайкой, густо обсаженной соснами и другими хвойными деревьями, державшими внешний мир на почтительном расстоянии. Софи всегда считала эту вечнозеленую «стражу» провинциальной и неприветливой — подлинным отражением собственнической ментальности свекра, но сейчас впервые поняла ее смысл. Мой дом — моя крепость: мост поднят, крепостной вал хорошо защищен, луки натянуты, стрелы нацелены, обитатели в безопасности от двусмысленных шепотков и любопытных глаз. Мир не только прижался носом к окну их брака, но и навалился плечом на дверь, — самое время прибегнуть к защите в обескураживающей форме Чарльза и Таппенс Уайтхаусов, законопослушных англичан, на землю которых боже упаси ступить без разрешения, а к дому — подъехать без приглашения или чрезвычайно веской причины.

Джеймс ощутимо расслабился. Он уводил сына и дочь на теннисный корт и с ангельским терпением отрабатывал бэкхенд Эмили и одновременно учил форхенду Финна, легко и тактично учитывая различия в способностях детей.

Очень помогало и то, что его мать обожала своего сыночка. Таппенс, приятная женщина с тугим седым перманентом и жемчугом на шее, по которому она постукивала в минуты волнения, не имела обыкновения поддаваться эмоциям — по крайней мере, так говорили две ее дочери. Но когда домой приезжал их младший брат, ее единственный сын, Таппенс смягчалась: на впалых щеках появлялись ямочки, серые глаза начинали светиться, плечи расслаблялись, и в довольно надменной старухе проступали прежние черты красавицы с пухлыми губами, которой она когда-то была. Таппенс наслаждалась присутствием сына, как солнечным теплом, становясь живой, как девчонка, и чуть ли не кокетливой. Когда она при встрече обнимала сынка за плечи, изумрудные перстни в богатой оправе ар-деко гордо торчали на ее костлявых пальцах. Софи угадывала глубину терзавшего Таппенс страха, державшего ее в здешнем уединении, подальше от зала суда: ее дорогой мальчик — и вдруг насильник? Нависшая угроза будто издевалась над священной верой Чарльза в «правильный способ вести дела», который включал паи, акции, церковь по воскресеньям, трастовый фонд для внуков, гольф три раза в неделю, зимнее солнышко и рюмочку перед обедом, и открывала перед ними целый новый мир судебных процессов, пресс-конференций и юридических концепций согласия и виновности, о которых Таппенс предпочитала не думать, но которые — она отличалась бо́льшим воображением, чем Чарльз, — не давали ей покоя в безмолвные ночные часы.

Теперь Таппенс могла вздохнуть с облегчением: ее дорогой мальчик в безопасности. Она стояла, наблюдая, как Джеймс гоняется за детьми по безукоризненно разделенной на полосы лужайке, а Софи, которая всегда старалась чем-то себя занять в этом внушительном доме постройки двадцатых годов (здесь ей было неуютно), заваривала чай. Теперь она жила на автопилоте, односложно отвечая, когда требовалось, с непривычной отстраненностью прокручивая в уме свой спор с Джеймсом до тех пор, пока уже не могла больше ни о чем думать. Тело у нее наливалось свинцовой тяжестью, ей требовалось прилагать усилия, чтобы просто ставить одну ногу перед другой — и сдерживать накопившуюся горечь.