Брайан Эвенсон - Катализатор

– Младший лейтенант Ортор, покиньте капитанский мостик, – приказал коммандер.

– Что? Но у меня нет головной боли.

– Сэр, – холодно произнес Гроттор.

– Что?

– «У меня нет головной боли, сэр». Понятно? А теперь выйдите. Это приказ.

С побагровевшим от едва сдерживаемого гнева лицом Ортор встал и быстро покинул мостик.

– А теперь – остальные. Все, кроме вас, лейтенант Хейли.

На несколько мгновений все члены экипажа застыли ошеломленные, но все же подчинились приказу, хотя некоторые, выходя, недовольно ворчали. Наконец коммандер остался наедине с Хейли.

Длительное молчание первой нарушила Джейн:

– Что я должна делать, сэр?

– Просто выполнять свое задание.

– Задание?

– Рисовать, – пояснил Гроттор. – Я хочу, чтобы вы сели в это кресло и рисовали. Рисовали до тех пор, пока не перестанете что-либо видеть, но и после этого вы должны продолжать рисовать.

Сбитая с толку Джейн села перед видеопланшетом и заработала стилусом. Почти сразу же стало ясно: что-то происходит. Она быстро впала в состояние, близкое к трансу, а то, что появлялось на экране планшета, не было похоже на предыдущие опыты: формулы и планы, схемы и модели. Это было странно и пугающе. Гроттор всегда знал, что Хейли особенная, но прежде не понимал, насколько особенная.

Она рисовала нескольких часов подряд, но постепенно движения руки замедлились, и на экране теперь возникали бессмысленные закорючки. Коммандер Гроттор остался доволен результатом. А главное – Серый также не будет разочарован.

Когда происходили импульсы, в голове возникали шумы, раздавались непонятные звуки. Продолжалось это довольно долго, даже когда видения начинали отступать, а если Иштван напрягал слух, он мог различить среди шумов голоса. Неотчетливые, едва слышные на фоне прочих звуков, но все же – настоящие голоса. Он был уверен в этом. Или почти уверен. И эти голоса, в отличие от тех, которые Иштван слышал прежде, не просто бессмысленно повторяли все, что говорил он. Ему теперь оставалось только научиться их слышать и понимать.

Он сидел на краю койки в камере, поставив ноги вместе, положив руки на колени, и слушал. Точно так же, еще будучи мальчишкой, он вечерами садился на кровати в их с Йенси комнате и отрешался от окружающего мира. Сейчас вокруг него было много обыденных звуков: шаги и голоса других заключенных, скрипы и шорохи – но эти звуки он учился не слышать, пытался полностью отстраниться от них и через несколько дней более или менее преуспел в этом. Кроме того, существовали еще звуки его собственного дыхания, биения сердца, а также шумы, испускаемые желудком и другими частями тела. В итоге он и их тоже перестал слышать – постепенно приглушал, пока не отключил совсем. Получалось очень медленно, и процедуру приходилось повторять всякий раз, когда он вот так садился на край койки, – но это было необходимо. Наконец, погрузившись в океан тишины, Иштван изо всех сил напрягал слух, чтобы не просто уловить шепчущие где-то вдали голоса, но и сосредоточить внимание на одном из них, выделить его из общего хора и начать разбирать слова.

На все про все ушло шесть дней. Дней, в которые он почти ничего не ел, практически не двигался. Поначалу сотоварищи беспокоились, но через несколько часов, поняв, что Иштвану нет до них ни малейшего дела, оставили его в покое. Один из них, обычно Уолдрон, все же изредка заходил в камеру, но не задерживался надолго. Хотя Иштвана раздражало, что кто-то трясет его за плечи и пытается с ним заговорить, он быстро научился не замечать и эти досадные помехи.

Под конец шестых суток Иштван уловил пока еще очень слабое эхо голоса, стал подтягивать его к себе и в итоге смог расслышать. Голос был неотчетливый, прерывистый, но – настоящий. Он не повторял за Иштваном, а сам начал говорить. Иштван мысленно приближал голос, заставляя звучать чуть громче, чуть отчетливее, и наконец услышал, как тот обращается к нему:

«Иштван, почему ты не поговоришь со мной?»

«Но я даже не знаю, кто ты такой».

Иштван понимал, что шевелит губами, когда шепчет эти слова, но в то же время слышал их у себя в голове.

«Ага, получилось, – произнес голос. – Теперь ты меня слышишь».

«Я уже давно пытался поговорить с тобой».

«И я пытался поговорить с тобой. Нам пришлось повозиться, чтобы найти общий язык».

Пока они так беседовали, голос делался сильнее, увереннее. Он будто пробирался прямиком в мозг и скребся там, как зверек, и постепенно вырос настолько, что Иштван понял: теперь он сможет снова найти и услышать голос в любой момент, когда только захочет. Вечером седьмого дня, когда пришел очередной импульс, боль уже не казалась столь сильной. Ощущение было такое, словно голова заполнена живым, разумным огнем. Окружающий мир вновь накрыла пелена, поначалу неплотная, а потом она, как всегда, засияла ярким светом и быстро растворилась, открыв взору иной, полный ярких красок мир. Перед Иштваном возникло лицо Конна с губами синего цвета и окровавленной шеей. Оно парило в воздухе и глядело на него.

«Здорóво, Конн», – приветствовал его Иштван.

На этот раз, не позволяя лицу подхватить его слова и произнести их как свои собственные, он представил себе, как тот голос, что он слышал прежде, несмотря на возросшую мощь, отплывает в сторону, потом сворачивается, съеживается и как будто втягивается в горло мертвого узника, и вот уже Конн открыл рот и заговорил этим голосом:

«Привет».

Голос звучал странно, не совпадая с движением губ, и булькал, словно в горле Конна еще оставалась кровь. Из пробитой трахеи со свистом вырывался воздух.

«Что ж, – подумал Иштван, – вот мы чего-то и добились».

– Вам будет интересно взглянуть на это, – сказала доктор Кэлли Декстер.

Брайден отвернулся от компьютера и посмотрел на нее:

– Если у вас есть что показать мне, так подойдите и покажите.

– Векторы, – лаконично ответила она.

– Вы уже говорили мне о векторах. Это было несколько дней назад.

Кэлли кивнула:

– Да, но теперь у меня больше данных. – Она ухватилась за спинку кресла Брайдена и подкатила его к своему монитору. – Я зафиксировала все импульсы, произошедшие после смещения вектора нашего Обелиска. Также я сопоставила эти данные с характером сигнала, который он продолжает испускать даже после завершения импульса. Раньше он излучал в космос мощный поток энергии в широком спектре частот. Вектор каждый раз был другой, как будто он искал что-то. Но потом картина изменилась.

– Он больше не передает сигнал в космос, – предположил Брайден.

– Нет. Теперь выброс энергии более сфокусирован, как выстрел из лазерного пистолета. Луч постепенно расширяется, но значительно медленней. И теперь он всегда ориентирован приблизительно в одном и том же направлении.