Стивен Кинг - Сияние

– А потом они погнались за мной, – закончил Дэнни.

Джек встал и подошел к окну, повернувшись к ним спиной. Дэнни посмотрел на маму.

– Они гнались за мной до самой террасы. – Он изо всех сил старался говорить спокойно, надеясь, что так они скорее поверят ему. Вот мистер Стенгер не смог сохранить спокойствие. Он начал плакать без остановки, и за ним приехали ЛЮДИ В БЕЛЫХ ХАЛАТАХ, которые забрали его, потому что если ты плачешь без остановки, У ТЕБЯ НЕ ВСЕ ДОМА. И когда тебя выпустят? ЭТОГО НЕ ЗНАЛ НИКТО. Его куртка, лыжные штаны и покореженные снегоступы лежали на ковре рядом с входной дверью.

( Я не стану плакать я не буду плакать. )

И ему казалось, что с этим он справится, а вот унять дрожь никак не удавалось. Он смотрел на огонь и ждал, что скажет папа. Высокие желтые языки пламени лизали почерневшие камни очага. Потом с треском лопнул сук в сосновом полене, и сноп искр унесло вверх по дымоходу.

– Подойди сюда, Дэнни. – Джек обернулся. Его лицо оставалось таким же напряженным и мертвенно-бледным. Дэнни это не понравилось.

– Джек…

– Я просто хочу, чтобы мальчик на минутку подошел ко мне.

Дэнни соскользнул с дивана, подошел и встал рядом с отцом.

– Молодец. А теперь скажи мне, что ты видишь?

Дэнни знал, что увидит, еще до того, как подошел к окну. За прочерченной вокруг отеля тропы следов обуви и полозьев санок, по которой они обычно гуляли все вместе, лежало снежное поле, накрывшее лужайку «Оверлука» ровным слоем до самой живой изгороди и игровой площадки. И на этой ничем больше не потревоженной поверхности виднелись только два следа. Один вел по прямой от террасы к игровой площадке, а другой возвращался оттуда длинной и неровной петлей.

– Только мои следы, папа. Но…

– А что скажешь о живой изгороди?

У Дэнни задрожали губы. Видимо, он все же расплачется. А что, если не сможет остановиться?

( я не буду плакать Я Не Буду Плакать Не Стану НЕ БУДУ )

– Она вся покрыта снегом, – прошептал он, – но, папочка…

– Что ты сказал? Я не расслышал.

– Джек, не надо устраивать ему допрос с пристрастием! Неужели ты не видишь, в каком он состоянии? Ему сейчас…

– Помолчи! Ну, Дэнни, так что же?

– Они расцарапали мне ногу, папа.

– Ногу ты скорее всего поцарапал о ледяную кромку снежного наста.

Но тут между ними встала Уэнди с побледневшим и злым лицом.

– Чего ты от него добиваешься, Джек? – спросила она. – Признания в убийстве? Да что с тобой такое?

Его глаза перестали быть чужими.

– Я пытаюсь помочь ему научиться различать то, что происходит в действительности, от галлюцинаций, вот и все.

Он присел рядом с Дэнни на корточки, а потом крепко обнял его.

– На самом деле ничего подобного не случилось, Дэнни. Понимаешь? Это просто был один из трансов, в которые ты порой впадаешь, и не более того.

– Папа…

– Что, Дэнни?

– Я не мог поцарапать ногу о наст. Потому что нет никакого наста. Там только рыхлый снег. Из него даже снежка не слепишь нормального. Помнишь, мы пытались играть с тобой в снежки, и у нас ничего не вышло?

Он почувствовал, как отец снова напрягся.

– Значит, о ступеньку террасы.

Дэнни резко отстранился от него. Внезапно ему все стало ясно. Его сознание озарилось, как это порой с ним случалось, как было, например, с мыслями той женщины о мужских штанах. Округлившимися глазами он смотрел на отца.

– Ты ведь знаешь, что я говорю правду, – прошептал он в шоке.

– Дэнни… – Лицо Джека стало еще напряженнее.

– Знаешь, потому что сам видел…

Раздался звук пощечины, которую Джек влепил Дэнни открытой ладонью. Совсем негромкий звук, лишенный какого-либо драматического эффекта. Голова мальчика откинулась назад, отметина от удара красным пятном выступила у него на щеке.

Уэнди издала стон.

На мгновение все трое замерли, а потом Джек попытался снова прижать сына к себе.

– Прости меня, Дэнни. Прости меня. Хорошо, док?

– Ты ударил его, мразь! – закричала Уэнди. – Ты! Грязный ублюдок!

Она схватила Дэнни за руку, и какое-то время они тянули его каждый в свою сторону.

– Пожалуйста, перестаньте рвать меня на части! – завопил он, и в его голосе слышалось столько боли, что оба разом отпустили мальчика. Потом слезы потекли у него по щекам, и он рухнул, рыдая, между диваном и окном, а его родители беспомощно смотрели на сына, как дети смотрят на игрушку, которую сломали, пока яростно боролись за обладание ею. В камине с оглушительным треском лопнул еще один сук, заставив их всех вздрогнуть.

Уэнди дала ему детский аспирин, а Джек уложил его, покорного, на раскладушку и укрыл одеялом. Дэнни мгновенно заснул, сунув в рот большой палец.

– Мне все это очень не нравится, – сказала Уэнди. – Ему явно становится хуже.

Джек промолчал.

Она посмотрела на него без злости, но и без улыбки.

– Хочешь, чтобы я извинилась за то, что назвала тебя ублюдком? Хорошо. Прости меня. Я виновата. Но и тебе не следовало распускать руки.

– Знаю, – пробормотал он. – Даже сам не пойму, что вдруг на меня нашло.

– Ты же обещал, что никогда больше пальцем его не тронешь.

Он вскинул на нее полыхающие яростью глаза, а потом ярость вдруг погасла. Внезапно, с ужасом и состраданием, Уэнди увидела, как будет выглядеть Джек в старости. Никогда прежде он не представал перед ней таким.

(?каким же?)

Потерпевшим поражение , мысленно ответила она себе. Сломленным и побежденным .

– Я всегда считал, что умею держать слово, – сказал он.

Она подошла к нему и положила ладони ему на руку.

– Ладно. Теперь все позади. Но когда рейнджер приедет нас проведать, мы непременно скажем ему, что хотим все уехать отсюда. Договорились?

– Договорились, – ответил Джек, и в тот момент он действительно был с ней согласен. Но точно так же в прошлом он каждое похмельное утро смотрел в зеркало ванной на свое опухшее лицо . Я покончу с этим. Я прекращу это навсегда. Однако утро сменялось днем, а днем он уже чувствовал себя лучше. День сменялся вечером. А если верить одному из величайших мыслителей XX века, ночью все становится иным.

Он с удивлением обнаружил, что был бы только рад, если бы Уэнди начала задавать ему вопросы об изгороди, о том, что имел в виду Дэнни, говоря: «Ты знаешь, потому что сам видел…» Пристань она к нему с расспросами, он бы рассказал ей все. Все. О животных в ограде, о женщине в номере, даже о пожарном шланге, который сам по себе сменил положение. Да, но на чем-то ему все-таки пришлось бы оборвать исповедь. Не мог же он признаться ей, что намеренно выбросил магнето, иначе все трое были бы уже в Сайдуайндере?

Но она лишь спросила:

– Хочешь чая?

– Да. Чай сейчас будет в самый раз.

Она подошла к двери и задержалась, потирая предплечья сквозь свитер.