Нора Робертс - Коллекционер

Он нашел пачку, открыл, стал изучать, и наконец, решившись, сунул туда ложку и попробовал.

И понял, что всю жизнь был снобом в отношении сухих завтраков.

Он сделал кофе, высыпал завтрак в две миски. И вспомнив, как она хлопотала вчера ночью, – а теперь казалось, что они с Люком просто состязаются в знаках внимания, – составил все на поднос. Нашел блокнот, написал свой вариант записки, прежде чем потащить поднос наверх, на террасу.

Лайла вбежала с такой же скоростью, с какой выбежала, но на этот раз с песиком на руках.

– Этот пес – просто кошмар какой-то! Хотел наброситься на тибетского терьера, то ли подраться, то ли заняться сексом, не уверена. После этого приключения мы оба изголодались, так что… так что… и я говорю тут сама с собой, – сообразила она и, нахмурившись, взяла записку. Мрачное лицо осветилось улыбкой.

Он нарисовал их сидящими за столом на террасе и чокающимися кофейными чашками. Он даже добавил Эрл Грея, стоящего на задних лапах.

– Ну и ну… – пробормотала она, когда ее сердце стало отплясывать, как песик на этом рисунке. – Кто знал, что он может быть таким милым? Похоже, мы будем завтракать на террасе, дружок! Я принесу и твою миску, дорогой наш Эрл Грей.

Аш стоял у высокой стены, глядя на запад, но обернулся, когда она вошла, едва удерживая пса и две миски.

– Какая чудесная мысль!

Она поставила Эрл Грея в тень, пододвинула ему миску с кормом, наполнила из шланга крохотную мисочку для воды.

– И как красиво разложено: ты, и твой глаз художника.

Он поставил две голубые миски с сухим завтраком и еще одну с клубникой. Стаканы с соком, белый кофейник с таким же молочником, сахарницу, а рядом разложил салфетки в белую и голубую полоску. И добавил – очевидно, украденную из садового горшка – веточку желтого львиного зева в маленькой вазочке.

– Это не пирог с начинкой, но…

Она подошла к нему, поднялась на носочки и поцеловала.

– Я помешана на «Кокоа паффс».

– Я бы так далеко не заходил, но они неплохи.

Она потянула его к столу и села.

– Особенно мне понравился рисунок. В следующий раз я вспомню о необходимости причесаться, прежде чем выводить собачку.

– Ты мне нравишься такой вот растрепанной.

– Мужчины любят дворняжек. Молока?

Он с сомнением взглянул на содержимое миски.

– Что будет с этой штукой, если налить в нее молока?

– Волшебство, – пообещала она и налила молока ему и себе. – Боже, какой роскошный день. Дождь вымыл все, включая влажность. Что будешь делать утром?

– Я подумывал заняться расследованием, но, кажется, это пустая трата времени. Можно и подождать, послушать, что скажет Киринов. А я поработаю, сделаю наброски. Нью-Йорк с высоты птичьего полета. И мне нужно сделать несколько звонков.

– Неплохо, – повторил он, принимаясь за еду.

Выглядит неприятно, но главное – не смотреть, решил он.

– Я тоже попытаюсь поработать. И когда этот парень придет, полагаю, мы все поймем. Как по-твоему, что, если они… кем бы ни были, уже завладели вторым яйцом? «Несессером»?

– Возможно.

Он не подумал об этом.

– Но получили они его не от Оливера. А у него все документы. Я долго рылся в его бумагах. Если яйцо и у них, они все равно захотят получить то, что осталось у нас. Зная Оливера, можно сказать, что он собирался получить за него большие деньги, чтобы на них попытаться найти второе яйцо, еще за большую сумму. Больше и больше – таков был девиз Оливера.

– О’кей, будем основываться на этом предположении. Возможно, оно все еще в России. А может быть, вывезено или продано тайком от властей. Шансы на то, что оно у того человека, с кем имел дело Оливер, почти несущественны. Трудно поверить, что у одного человека могут быть два яйца Фаберже, и он договорился о покупке обоих. Больше и больше?

Она откусила кусочек ягоды.

– Это потенциально устраняет Россию и одного человека в Нью-Йорке. Прогресс.

– Подождем Киринова.

– Подождем. Ненавижу ждать.

Она оперлась подбородком о ладонь.

– Жаль, что я не знаю русский.

– Мне тоже жаль.

– Я понимаю французский. Немного. Очень немного. Я учила французский в средней школе. Потому что мечтала, как перееду в Париж и буду жить в уютной маленькой квартирке.

Он понял, что мог видеть ее там. Видеть повсюду.

– Что ты собиралась делать в Париже?

– Учиться носить шарфы миллионом различных способов, купить настоящий багет и написать блестящий трагический роман. Я передумала, когда поняла, что всего лишь хотела увидеть Париж, и к чему писать блестящий трагический роман, когда не хочу читать такие.

– Сколько тебе было лет, когда ты поняла все это?

– Второй курс колледжа. Когда сухарь и узколобый сноб, преподававшая английскую литературу, заставила нас читать один блестящий трагический роман за другим. Вообще я не представляю, что в них было блестящего. Однажды послала короткий рассказ в «Удивительные истории» – что-то вроде предтечи, из чего потом и вырос мой книжный сериал, который пишу сейчас. Я была безумно взволнована своим успехом.

– Сколько тебе было? Девятнадцать или двадцать?

Он обязательно найдет рассказ и прочитает. Заглянет в ее молодость и, может, поймет, какой она была тогда.

– Есть отчего быть безумно взволнованной.

– Точно. Даже отец меня похвалил.

– Даже?

– Я не должна была так говорить.

Она пожала плечами и зачерпнула ложкой разбухшие в молоке хлопья.

– По его мнению, писать художественную прозу – прекрасное хобби. Но он предполагал, что я угомонюсь и стану преподавателем колледжа. Так или иначе, слух дошел до профессора, которая объявила о событии классу и добавила, что это плохо написанное популярное дерьмо и всякий, кто пишет или читает популярное дерьмо, тратит зря время в ее классе и колледже.

– Какая сука, и завистливая к тому же.

– Сука, несомненно. Но она верила в то, что говорила. Все, что написано за последние сто лет, для нее было дерьмом. Я приняла близко к сердцу все ею сказанное. Вышла из класса. Ушла из колледжа. К огромному огорчению родителей. Поэтому…

Она попыталась пожать плечами, он обнял ее.

– Ты показала им всем.

– Насчет этого я не знаю. Как ты…

– Нет, не спрашивай, как я провел студенческие годы. Что ты делала, когда бросила колледж?

– Брала курсы по основам сочинения беллетристики и стала вести блог. Поскольку отец стал твердить, что армия обязательно даст мне направление в жизни и научит дисциплине, я начала работать официанткой, чтобы не чувствовать себя виноватой за то, что беру у него деньги, не собираясь следовать его советам. Сейчас он мной гордится. И считает, что я пишу блестящие, хоть и не совсем трагические романы. Но он рад тому, что я делаю. В основном.

Он пока что выбросил из головы ее отца. Потому что все знал об отцах, недовольных направлением, какое принимали карьеры детей.