Барбара Вайн - Правила крови

Значит, Джон Корри не просто исследует болезнь крови, а ту же самую болезнь, что и его прадед Генри. И он думает, что я поверю в совпадение?

Первые выборы наследственных пэров проводятся сегодня и завтра. Они для тех, кто готов стать заместителем спикера или занять другие должности, и все члены Палаты лордов, которые принесли клятву, пожизненные и наследственные пэры, имеют право голоса. У нас соорудили настоящий избирательный участок, озадачивший некоторых старых наследственных пэров. Кое-кто из них никогда в жизни не голосовал. После смерти отца они унаследовали титул еще до того, как им исполнилось двадцать один, в то время возраст совершеннолетия, и не участвовали в выборах членов Палаты общин. Поэтому участок для голосования им так же непривычен, как Палата лордов будет непривычна для их потомков, и они понятия не имеют, что делать с бюллетенем для голосования. Я размышляю над тем, что растерянным новичкам придется не только поставить крестик в нужной графе, но выбрать из всех кандидатов пятнадцать самых достойных, пронумеровав их в порядке предпочтения, и пытаюсь представить не количество испорченных бюллетеней, а количество тех, кто сумеет со всем этим разобраться.

Нам объяснили, что избирательный бюллетень считается недействительным, если какой-либо номер в нем встречается более одного раза или вообще отсутствует, а также если он неразборчивый или неоднозначный. Мысль о неоднозначности меня занимает, и, направляясь в комнату для голосования вместе с Лахланом, я строю предположения, сколько бюллетеней попадут в эту категорию, а в скольких окажутся пронумерованными все тридцать три кандидата.

Результаты голосования можно будет посмотреть в пятницу, в канцелярии Палаты и в библиотеке, но ради них я приходить не буду. Меня устроит и понедельник. Или даже следующая среда, когда наследственные пэры начнут голосовать за наследственных пэров, за тех семьдесят коллег, которые останутся. Внезапно я вспоминаю о мантии Генри.

— Как вы думаете, я смогу продать свою мантию? — спрашиваю я Лахлана.

— Понятия не имею, — отвечает он. — У меня уже есть одна. Ей двести лет, и она расползается по швам. Никто ее не купит.

Владеть древней мантией имеет смысл только в том случае, если она все время принадлежала вашей семье. Носить старое, потрепанное одеяние — это очень почетно. Когда королева приходила открывать сессию парламента, я видел юных пэров, гордо входивших в зал в побитых молью древних облачениях, на которых белый мех выглядел так, словно его жевала свора собак.

— Будущее у них одно, — печально произносит Лахлан. Он имеет в виду количество рядов горностаевого меха, в зависимости от ранга. — Все эти старые мантии отправятся на свалку, потому что ни у кого не будет права их носить. Останется компания из пожизненных баронов с двумя рядами кролика.

— Вас изберут, — говорю я ему, хотя сам совсем в этом не уверен. — Вы еще много лет будете приходить на официальное открытие сессии.

Он качает головой. Я уже несколько недель не видел его улыбки.

— Следующей будет одежда. Ставлю десять фунтов, что в две тысячи втором году никто больше не будет носить мантии.

Я принимаю пари, хотя думаю, что он прав. Пэры, не имеющие собственных мантий, берут их в аренду или напрокат в фирме «Ид и Ревенскрофф» на Ченсери-лейн. Стоимость проката превышает 100 фунтов, и я не мог бы себе этого позволить, не будь у меня мантии Генри. Продав свою, я на вырученные деньги смогу оплатить полет в Соединенные Штаты. Потом я вспоминаю, что не могу никуда лететь, поскольку нельзя оставлять Джуд. Вот что она имела в виду, когда говорила, что я не захочу уезжать. Тут она ошибалась — я хочу. Но не поеду. Останусь тут, потрачу вырученные за мантию деньги на что-нибудь красивое для Джуд и буду приучать себя к мысли, что я хочу этого ребенка, этот плод, еще пребывающий в утробе.

Моя добродетель вознаграждена. Я горд тем, что вел себя достойно и ни разу не запротестовал вслух. Компенсацией мне служит еще один факс от Джона Корри. В отличие от прошлого раза, когда Джуд носила его с собой, пока не вспомнила, что нужно отдать его мне, теперь она звонит с работы. Факс пришел несколько минут назад, и в нем сообщается, что Корри приезжает на конференцию по генной терапии. Кто-то из исследователей отказался, и он едет вместо него. Конференция в Лондоне. Может, мы увидимся?

Обычно я пригласил бы гостя сюда, на ленч или ужин. Но теперь не уверен, что могу это сделать. И уж точно не смогу после окончания этой, продленной сессии Парламента, что произойдет в следующий четверг. К официальному открытию следующей сессии, 17 ноября, меня уже изгонят отсюда. И вдруг я чувствую — хоть и понимаю, как это нелепо, — что стесняюсь признаться в этом Корри. Он не поймет. Я сам с трудом понимаю. Я пытался объяснить реформу таксистам; многие из них убеждены, что избавятся от всех пэров и заменят их ассамблеей, которая избирается всеобщим голосованием. Просто невероятно, но значительная доля населения никогда не слышала о пожизненных пэрах, и люди уверены, что в Верхней палате парламента заседают только мужчины, старые богатые землевладельцы с древней родословной, передающие титул и поместье старшему сыну. Джон Корри, естественно, мог слышать о лордах, но уж точно не о Палате лордов. Если я собираюсь пригласить его на обед, это должно быть, скорее всего, где-то поблизости от места проведения конференции.

Сегодня после обеда секретарь Палаты лордов объявляет результаты голосования, имена тех семидесяти пяти счастливчиков, которые сохранят свои места, вместе с пятнадцатью заместителями спикера, избранными на прошлой неделе. Граф Феррерс попал в их число, набрав 190 голосов, больше всех остальных; прошли также граф Ослоу, граф Рассел и леди Дарси де Кнайт. Манифест Лахлана Гамильтона, должно быть, произвел впечатление, или пэры оценили его упорный труд и постоянное присутствие на заседаниях, поскольку он тоже сохранил место, набрав 110 голосов, вполне достойный результат. Я поздравляю его, а Лахлан говорит, что жалеет, что я не выдвигал свою кандидатуру, поскольку набрал бы больше голосов, чем он.

Я договорился с Джулианом Брюэром о продаже своей мантии. Ему удалось выторговать 50 фунтов, указав — словно покупатель в магазине для бедных — на проеденную молью дырку в плече и на один из рядов горностая, выглядевший так, будто его грызли мыши. Брюэр заплатил мне наличными, и я иду домой через Бонд-стрит, где покупаю Джуд другую мантию, темно-синий шелковый халат; эта покупка полностью разрушает мой план, поскольку я плачу в пять раз больше, чем получил от Брюэра.

Когда я прихожу домой, Лорейн еще там, пылесосит гостиную. Она навела порядок в кабинете, несмотря на просьбу не прикасаться к бумагам на обеденном столе. Я снова разбрасываю бумаги по столу, а когда гул пылесоса стихает, набираю номер телефона, оставленный мне Джоном Корри. На часах половина третьего — в Филадельфии половина десятого утра. После трех гудков включается автоответчик. Я оставляю сообщение с просьбой перезвонить, что Корри и делает, в десять вечера. Я вручил Джуд новый халат и получил удовольствие, три часа созерцая ее, свернувшуюся калачиком на диване.